Муки ада

      Риноске рычал и скалился — у него сегодня плохое настроение.       Он шел по зданию портовой мафии распугивая всех мелких сошек по углам. В какой-то момент его жизни, люди вокруг него научились распознавать, когда стоит пройти мимо. По крайней мере, среди младших по званию, это правило передавалось как небесное нерушимое вето, ибо расемоном по хребту никто получить не хотел. Довольно удобно, хотя порой и вводило в неловкость.       Однако, были и те, кто-то вроде Чуи, которые, напротив, такое состояние товарища находили забавным. Не будем скрывать, что Акутагаву это мнение выводило из себя. Старший по званию, по-видимому, решил, что воспользоваться таким состоянием — крайне занимательная мысль и лез с всевозможными подколами, касающимися предыдущего лифтового фиаско, о котором так хотелось поскорее забыть. Быть может, Накахару в принципе увлекала вся эта история, однако сердце кохая она не трогала, а лишь наоборот, заставляла обыкновенно спокойное серое море непривычно бушевать.       Он уселся в собственное кресло, в собственном кабинете, находя идею запереться и отвлечься от мыслей документацией блистательной.       Пространство небольшой комнаты заливал позолоченный закат. Чуть красневшие облака повисли над городом. Солнце пряталось куда-то за горизонт, предвещая воцарение ночи. Люди копошились где-то внизу, спешащие кто куда, но это будто хлебная крошка на пшеничном поле — абсолютно не важно.       Автомобильный вой разрывал тишину пространства. Однако он был настолько привычным, что ни капли не мешал, даже на против, по родному дополнял атмосферу, витающую в воздухе.       Рюноске слышал, как закрывается за Хигучи дверь и, наконец, позволил себе выдохнуть. Минута и напряженные плечи расслабляются, распрямляются складки на его одежде. Он прижимает холодные руки к лицу, сердито растирая его и взъерошено, оглядывая стол.       Работы, как назло, практически нет. Видно, подопечная взяла инициативу помочь с бумажками на себя. Но мафиози так нужно было сейчас отвлечь свои мысли. Этот глупый оборотень, это он во всем виноват. Акутагава мысленно кивает сам себе и тут же хмуриться. Кого он пытается обмануть.       Он должен сказать себе «хватит» и наконец остановиться. Но он продолжает противоречить сам себе в этой постоянной гонке в попытках доказать обратное. Нужно признать, смотрится это весьма жалко.       Ему никто не нужен. Он абсолютно уверен в этом. Подобные желания, лишь признак появления слабины. Можете не переубеждать, он знает, что это звучит глупо.       Тяжело продолжать спокойно существовать, когда в голове то и дело всплывает образ белесых волос на которых так приятно рассматривать блики и различные оттенки лазурного неба, звездных глаз, сияющих переливами фиалковых озер, и улыбки, той, которая никогда не будет светить ему хоть вполовину так же ярко, как и любому из окружающих.       Акутагава разочарованно хмыкает. Ему это и не нужно, совсем. Только вот, душа, отчего-то, надрывно воет.       Он так привык жить по тщательно выверенному списку, по собственноручно выстроенной жизненной дороге, что подобная погрешность сводила на нет все старания. Карточный домик, строящийся с таким трудом рушиться от небольшого столкновения с чужими такими же непоколебимыми убеждениями, врываясь в казалось бы серую реальность и указывая на всевозможные ее тона. Ты не успеваешь оглянуться, как погрешностей становиться все больше и больше, а разум начинает суматошно размышлять, искать причины в этом абсурдном смешении красок.       Тогда, в самый первый раз, Акутагава, естественно, злился. Его переполняла черная ненависть и, нужно признать, всепоглощающая зависть. Руки холодели, когда до сознания Рюноске достучались мысли о столь нелепом существе. Хотелось этими самыми руками и удушить наглеца.       Однако, потом, мафиози стал понимать, что это что-то другое, что-то явно противоположное произведенным выводам. Именно тогда Рюноске захотелось избавиться от оборванца быстрее, но, отчего-то, ни рука, ни способность, больше не были так уж способны на столь праведный поступок. Акутагава почти что рвет на себе волосы, каждый раз, когда вспоминает.       Он боится. До возмутительной непозволительной дрожи боится ошибиться. Он представляет в своем худшем кошмаре, как Накаджима тускло смотрит на него своими невероятными глазами, говорит о том, что разочарован или, еще хуже, уходит, так и не обернувшись, молча, оставляя за собой морозящее кровь отчаянье. Хочется биться головой о бетонные стены, когда этот тигр с непомерной эмпатией и чувством какого-то до странности невыполнимого долга кидает нетерпящий, кажется, даже упоминания в слух твоей персоны, взгляд. До чего мы докатились.       Ему больно, потому-то он видит это каждый раз, когда засыпает, когда начинает слишком долго думать, когда видит одноименного детектива в толпе дешевого магазинчика, где витрины расписаны чрезмерно яркими вывесками «скидки». Он позорно сбегает, пряча эти поражения глубоко под кожей, пряча даже от собственного, как оказалось, очень уязвимого сознания. Это буквально разрушает любые попытки в относительно спокойную жизнь.       Ему кажется, что это снова повториться. Он снова позволит привязаться к человеку и его в тот же час оставят с душой на распашку. Только вот, если уход Дазая оставил чувство незавершенности, неполноценности, то уход Ацуши оставит нечто другое. О как он боялся даже представлять себе это чувство. В таком случае он утонет в своей чернильной, абсолютной ненависти к себе и этому не терпящему исключений миру.       Рюноске прекрасно знал, что так обязательно будет, поэтому боялся и отторгал. Он уже это видел на достаточно ярком примере. Он помнил как стирал чужие пролитые слезы с пьяного лица, обладатель которого являлся ценителем трезвости и разумного использования ценного алкоголя. В памяти выразительно отложились моменты, как этого самого ценителя он тяжело вздыхая вез из бара домой, проклиная в очередной сотый раз причину всей этой чепухи. Ему подобное не нужно, абсолютно, не стоит и обсуждать.       Рюноске закашливается, глотая железный привкус на языке и часто дыша, чтобы боль в грудной клетке снова отошла на второй план. Горькая злоба и некая обида снова забурлили в венах, обволакивая тяжестью.       Боже, как же это все до чертиков глупо. Настолько, что ему стыдно перед самим собой.       Акутагава подрывается с места, грубо и безцеремонно закрывая жалюзи, с грохотом закрывая совершенно неповинную дверь.       Достаточно на сегодня подобной нелепой ереси. Гин явно уже заждалась и будет негодовать о столь бесцельной задержкой на рабочем месте. Конечно, нужно отметить, что сестра не была назойлива в своей заботе, за что ей были благодарны, но так же прекрасно осведомлена о излюбленном пренебрежении брата своим здоровьем, лелея надежду, что однажды ее слова достигнут цели.       Рюноске чувствовал себя как загнанный в клетку зверь. Он бьется о стены, пытается ломать железные покрытые застарелой ржавчиной прутья и рваться на свободу. Однако, все равно будет возвращаться к неизменному, будто проклятый.       Так обидно, так мерзко, неприятно, отвратительно, когда знаешь, что от собственных чувств не убежать и еще хуже, когда знаешь, что все это абсолютная нелепость.