Shuumatsu e no Wave

      — Первый сон?       В высокой стеклянной чашке приятно грел замерзшие ладони переливающийся в свете ламп оттенками теплого жидкого золота имбирный пунш, источающий такой приятный сладковато-острый аромат, что рот наполнялся слюной.       Сацуки любила имбирь уже давно, много лет, как, наверное, с раннего детства, когда они с мамой сидели на кухне перед рождеством и вырезали из пахучего мягкого, словно подушка, и упругого темно-кремового теста звёздочки, человечков, цветочки — рождественское немецкое имбирное печенье, рецепт которого вычитали в какой-то взятой из библиотеки европейской кулинарной книге. Хотели сделать пряничный домик, но то ли что-то напутали, то ли пропорции в книге были неправильными, и помадка, которой нужно было склеивать стенки, получилась слишком текучей, совсем не держала форму и годилась только на украшение, застывая плотным белым слоем на готовом прянике. Тошики тогда говорил, что у него бы вышло лучше, но проверять это утверждение и экспериментировать с продуктами снова никто не стал — сахарной пудры не осталось.       Сацуки сделала глоток остывающего пунша и облизнула нижнюю губу: как же вкусно, сладко и согревает до самого сердца. Сидящий напротив Санни мягко усмехнулся, прикладывая ладони к тёплой чашке черного-черного кофе:       — Ну да, Субару сказал, у японцев принято запоминать? — В Америке, разумеется, нет подобных традиций, да и прожили они в Китае слишком долго, обучаясь, привыкшая к китайским традициям, китайскому Новому Году, чтобы сейчас знать все тонкости японского. Сацуки позабыть успела о том, как они когда-то праздновали… А Санни-то откуда знать, вряд ли в Лос-Анджелесе ему подобная информация была очень интересна.       — Не знаю, — Сацуки пожала плечами, кладя голову на низкий столик и укутываясь поплотнее в плед: мерзлявая до кончиков пальцев. Хотя Санни ее понимал, он ведь сам родился в месте намного более теплом, более солнечном и светлом, где вместо сакуры росли пальмы, а на песчаный пляж можно было выйти в любое время года… Если надеть соответствующий сезону плавательный костюм.       — Я давно не праздновала японский Новый Год. — Она прижалась щекой к начинающей остывать чашке и прикрыла глаза, тая, словно снежинка в тепле, разомлевшая, вот-вот гляди, уснет прямо вот так в чужой квартире. Хотя, как сказать, чужой…       — А мастер Леон? — Санни обернулся на сидящего на диване Леона, на что тот с усмешкой отвел глаза:       — Только когда был в это время в Японии.       — Значит, никто не знает, что делают японцы в праздники? — Санни обиженно надул губы: он думал, что раз они все здесь, они смогут повеселиться хорошенько в праздник, а как веселиться, никто и не в курсе?! Это несправедливо!       Будь они в Америке, он бы показал им новогодние праздники по-американски, китайским новым годом все трое сыты по горло, а японский даже японка-Сацуки не умеет отмечать! Санни лег на пол, раскинув руки, и тут же вскочил, возвращаясь в теплый плен плотного одеяла — холодрыга! Да тут даже из дома не выйдешь, какое может быть веселье…       — Обидно! — Будь здесь Субару, они бы, наверное, знали, чем себя занять, но в его ресторане в праздники такой аншлаг, что к друзьям и не выбраться. Может, устроиться готовить рамен, чтобы не скучать… Санни вновь тяжело вздохнул, залпом выпивая остывший кофе и громко стукнув пустой чашкой об стол. — Эй, мастер Леон, а на острове Соурю вы как отмечали?       — В детстве? Не помню. — Леон, кажется, об этом говорить не хотел… Ну вот, почему ни одна тема для разговора не развивается. Какая же скука.       — А я помню, как под Новый Год ты в первый раз назвал меня «Аква-Апокалипсис». — Сацуки внезапно повернула голову к дивану, глубокие омуты зеленеющих океанских волн в ее глазах всколыхнулись бликами комнатных ламп, всматриваясь в две ясных аметистовых, мистических туманности глаз дитя Соурю, уже давно не «дитя», но все такого же любимого ветрами. Кажется, эти слова заставили его смягчиться: на тонких губах вновь появилась беззлобная, почти нежная полуулыбка, напряженная поза сменилась вальяжной и расслабленной. Приятные воспоминания.       Тогда в тренировках Сацуки с Джиллиан внезапно образовался крупный застой.       Она никак не могла выиграть, хотя каждую битву находилась в шаге о победы. Леон, приплывший тогда на остров по просьбе Джиллиан, чётко чувствовал тот гигантский сгусток бьющегося штормового урагана вокруг Кай Сацуки, видел, как она бьётся, слышал призывы карт, что так пытались до неё дотянуться, но все тщетно — их голоса не могли достичь ее сердца. Их зов оставался неуслышанным, а буйные ветра, ее ветра, словно пойманные в ловушку, сражались со своей невидимой клеткой — она боялась чего-то неведомого, не хотела отпустить, расслабиться, довериться своему течению, ничего… Не хотела.       — Доверься своей колоде. — Он продолжал повторять это из раза в раз, снова и снова, но Сацуки лишь опускала голову, крепко сжимая в кулаках лёгкую хлопковую ткань белоснежного платья.       — Как будто я не пытаюсь! — Раз за разом она злилась, бросала карты на стол и убегала на побережье: созерцающую волны Кай Сацуки видели не раз и не два, она смотрела вдаль, туда, где небо соединяется с неудержимым океаном, и как завороженная, заколдованная, оставалась на одном месте до тех пор, пока ее не окликнешь: поздно уже, холодно, скоро прилив.       Сегодня она тоже осталась там, призываемая к себе волнами, манимая глубинами океана, когда Сацуки с полным умиротворения лицом смотрела на воду, Леон в очередной раз убеждался, что его решение отдать ей колоду Аква-Армии было правильным, продиктованным судьбой, а тот разговор с Каем Тошики был судьбоносным. Они должны были встретиться с его сестрой там, на причале, должны были познакомиться, Леону было предначертано привезти эту девушку на остров Соурю. Именно здесь буря, которую она создавала каждым своим словом и действием, успокаивалась.       — Завтра первый день солнечного нового года. — Она слишком легко одета даже для довольно тёплой зимы на острове: совсем не накинула ничего сверху, выйдя из дома, а ветер с воды может быть действительно до костей пробирающим.       — Знаю. — В изумрудных глазах Сацуки плещутся отражения буйных волн, а на лице пустота, холодная, колдовская. Она не здесь — вся там, в пучине безбрежной и мрачной, на глубине, чёрной, куда не проникает солнечный свет. О чем-то своем думает. Возможно, снова о том, как ненавидит собственную слабость, то, от чего все пыталась избавиться день за днем, чтобы не ощущать себя более безропотной пленницей обстоятельств.       Леон взял длинный широкий лист и подошел к Сацуки ближе. Легко, привычно двигались руки, складывая маленькую зеленую лодочку, так же, как в детстве для Шарлин и Джиллиан — эти лодочки были такими дорогими для них троих, воспоминаниями о безвозвратно ушедшем детстве, реквием по которому пели прибрежные ветры…       — Говорят, если в подобный день загадать желание, ветер донесет его до сердца океана. — Он вложил лодочку в дрожащие от холода руки Сацуки, заставив ее повернуть голову: — Твое желание. Какое оно? И почему ты так сильно боишься его исполнения.       — Желание… — Русые волосы, переплетаемые холодным ветром, спутанные, растрепанные, будто специально закрыли взгляд девушки, что смотрела насквозь, в самую душу, будто и не человек вовсе. Она подошла прямо к воде: еще шаг, и шальные вечерние волны омоют ее маленькие белые ступни, плотно затянутые в кожаные полусапожки:       — Я хочу стать волной. — Ее голос тоже, едва различим в шелесте прибоя, и так же громок, как завывание приближающегося шторма. — Потому что волнам неведом страх.       Волны разбиваются о скалы и снова набирают силу, они свободны настолько, что лишь направление ветра может им указывать. У волн нет сомнений и нет врагов, они топят с головой любого, кто пытается их обуздать, есть ли что-либо в этом мире мощнее, чем хладнокровная морская стихия, похоронившая под собой две трети мира? Леон не знал, совершенно не знал.       Маленькая травяная лодочка опустилась на усиливающиеся волны и вместо того, чтобы быть похороненной в пучинах, поглощенной водами, мерно поплыла, качаясь, словно на аттракционе, на водных гребнях неспокойного моря.       — Тогда стань. — Голос Леона казался ему совершенно чужим. — Волной, что устроит революцию в этом мире. Похорони в своей мощи собственные страхи и становись сильнее от каждого поражения. Стань ей.       Волной Апокалипсиса.       Маленькая белоснежная снежинка, танцуя вальс в паре с игривым ветром под мелодию прибоя, спланировала на замерзающую землю. Похолодало… Очень сильно. Нужно зайти в дом.       Первый снег на острове Соурю за несколько лет ознаменовал нечто новое в жизни его обитателей: в следующей битве Сацуки впервые за долгое победила Джиллиан, на следующий — тоже. С тех самых пор Кай Сацуки не проигрывала, никогда, никому, кроме Леона, пожалуй, до тех самых пор, пока не вернулась в Японию, домой, не встретилась с братом, ища его по всей Европе, чтобы проиграть ему — совсем не обидно, просто есть, куда расти дальше в своих умениях.       Тихое сопение наполнило комнату — согревшись, Сацуки и Санни обмякли настолько, что просто уснули под низкий бархатный голос дитя Соурю, что никак не хотел думать о том, что он взрослый. Леон поднялся с дивана и тихими шагами направился к выходу из гостиной: пусть спят. Что еще делать в такой лютый холод.       — Леон, — подхриповатый ото сна голосов Сацуки заставил повернуть голову, слегка усмехаясь: она же… В полудреме разговаривает? — Я ей стану… Волной Апокалипсиса.       И улыбнулась, вновь сомкнув веки, проваливаясь в обитель сна и мечтаний. Леон прикрыл дверь в гостиную, направившись прямиком на кухню к Шарлин и Джиллиан. Она… Кай Сацуки, станет тем, кем захочет, потому что так суждено. Таково направление ее ветра… И желание, загаданное накануне нового солнечного года тут совершенно не при чем.