Животное внутри

Мне до сих пор не понятно, как так вышло, что я оказался втянут в самые странные из отношений. Им уже около полугода, а я испытываю из-за них то ужас, то восторг, но каждый раз с нетерпением жду новой встречи, охваченный предвкушением и ненавистью. Со стороны это выглядит как роман? Нет, это нечто другое, чему я не могу дать определения. Борьба? Истерия? Игра? Соперничество? Это может быть, как ничто из вышеперечисленного, так и все вместе. Иногда, когда все позади, и мы сидим обессиленные на полу, стирая пот и слезы, у нас возникает совсем безэмоциональный диалог: — Когда-нибудь я убью тебя. — Ты слишком самоуверен и глуп. У тебя ничего не выйдет. — А ты слишком слаб, чтобы давать мне отпор. — На себя сейчас посмотри, тряпка. Он негромко, но истерично смеется секунды три, и успокаивается от бессилия, а я подбираю валяющийся рядом его пиджак и накидываю на себя, чтобы сохранить остатки тепла, которые испаряются вместе с потом в окружающее пространство. — Осторожней, там подарок для Феликса, — предупреждает он. — Осторожней надо было быть минут двадцать назад, идиот, — откликаюсь я. Потом мы открываем по банке энергетического напитка, осушаем его до дна, поднимаемся с пола, приводим себя в порядок и, осторожно выглядывая из-за двери, покидаем помещение, которое после нас нуждается в тщательной уборке. Я иду не оглядываясь, осматривая открытые участки своего тела на наличие синяков и, заметив их, стараюсь прикрыть. Голова разрывается, тело ломит, и все такое ватное, что самое время развалиться тюфяком на каком-нибудь диванчике и подремать. Но спустя десять минут действие кофеина и гормонов — последствия встречи — взрывают организм слабо контролируемыми эмоциями стыда и радости на моем лице, привлекая ненужное внимание со стороны преподавателей и тех студентов, которые случайно обернутся ко мне во время лекции. Наверно, у читающего мои душевные излияния возникает определенный вопрос: что же, черт возьми, между нами происходит? Для ответа на него нужно вернуться в прошлогоднюю осень, когда мы только-только пересеклись с Чанбином в дверях перед кабинетом студсовета, в котором председательствовал мой друг Крис. В этот день он обещал подкинуть меня домой на своем автомобиле, и я, подоспев к самому концу собрания, терпеливо застыл у дверей в ожидании и зависнул на это время в телефоне. Видимо не все прошло гладко на той встрече для Со Чанбина, тогда еще незнакомого мне студента с экономического, так как он выходил из кабинета с видом разъяренного быка, глаза которого были наполнены ненавистью, а губы перекошены злостью. Я окликнул друга, высматривая взглядом лишь его, но почти врезался в Чанбина, не разминувшись с ним в проходе, а он, вдруг обернувшись, кинул взгляд на Криса, снова посмотрел в мои глаза, и внезапно схватил меня за плечи своими ладонями, сжал их, и отодвинул меня в сторону. «Жуткий тип!» — пронеслось в моей голове от его пронзительного и испытывающего взгляда, который вызвал у меня мурашки и неприятный холодок на спине, но где-то в фоне тоненький внутренний голосочек предательски пискнул: «И привлекательный!», заставляя меня застыть в его руках и ненадолго отключиться от сигналов внешнего мира. Он просверлил меня взглядом, словно прочитав основную мысль, и вдруг резко изменился в лице. Посветлел, улыбнулся, стал таким милым солнышком, что можно было смело натянуть на себя очки, раздеться до плавок и лечь загорать под его нежными лучами (отбрасывая то, что загорать я не люблю, и «загорать» не любит меня). — Крис, это где ты подцепил такого парня? Красавиц! Прямо принц! Бережешь его от нас, потому что боишься, что уведем? Это сразу привлекло к нам ненужное внимание других студентов и самого Криса, который на это дежурно улыбнулся своей отработанной простодушной улыбкой, и ответил, направляясь к нам: — Берегу и буду продолжать это делать. Кто-то должен защищать хрупкую красоту от акул, плавающих в океане жизни. Друг почти подошел ко мне, готовый милашничать со мной на глазах других студентов, и я, как обычно застыдившись этого, пришел в себя, и сразу же попытался отстраниться от Чанбина, как вдруг понял, что не могу этого сделать: он вцепился в мои плечи пальцами так сильно, что я чуть не вскликнул от боли. Привычка терпеть физический дискомфорт на публике и в этот раз помогла мне сдержаться и не позволила боли пробиться через эмоции на моем внешне холодном лице. Я смотрел в глаза Чанбину, а он, продолжая мило улыбаться, вдруг отпустил меня и представился: — Со Чанбин. Жаль, что я состою в отношениях. Отвесив легкий приветственный поклон головой, он вежливо пропустил меня к другу, и я поплелся к нему, с трудом понимая, что только что произошло. Ответив утвердительно на вопрос Криса, все ли нормально, я добавил, что мы можем идти и, пользуясь моментом, потер ладонями плечи в местах, где все еще ощущались крепкие пальцы странного нового знакомого. Спустя пару часов, не глядя на синяки на руках, я, как ни странно, уже забыл про Чанбина, засев за учебными материалами, так и не поинтересовавшись у друга, что это за тип такой у них совете, есть ли между ними разногласия и какого они рода. Вторая встреча и была той самой судьбоносной, положившей начало нашим не-нормальным отношениям, и случилась она спустя три недели после знакомства. Я заметил Чанбина в коридоре на одной из перемен: эмоционально жестикулируя он с кем-то разговаривал по телефону, видимо пытаясь достучаться до собеседника если не доводами, то агрессией, а я, устроившись в метрах двадцати от него на подоконнике, наблюдал за ним, жуя мармелад и пытаясь расслышать хотя бы часть диалога. Теперь он не казался мне привлекательным. Как сильно, оказывается, мое восприятие зависит от эмоций, так как мне не было понятно, что я мог найти в нем в первый раз, когда он стоял напротив меня, взбешенный и едва контролирующий себя. Невысокий, то ли перекаченный, то ли просто любящий хорошо поесть, шатен, слишком эмоциональный, с небольшими пронзительными глазами на округлом лице — ну не мой типаж, совсем не мой. Но дорогой серо-голубой костюм сидел на нем превосходно, а к костюмам у меня особое отношение, кинк, потому, откинув свою легкую неприязнь, я просто следил за ним и жевал мармелад. Но не прошло и полминуты, как я начал замечать, что его жестикуляция ладонями отгоняет от меня второе неприятное впечатление, гипнотизирует и расслабляет. О, да, хоть он и был чрезмерно эмоциональным человеком, но в то же время казался очень волевым, а меня всегда тянуло к подобным людям. И вот он закончил разговор, не добившись какого-либо нужного ему результата, с раздражением развернулся, чтобы уйти, как вдруг случайно наткнулся на меня взглядом. Я едва не подавился и почему-то попытался спрятать в сумку пакетик с желатином, словно это было что-то запретное, а Чанбин внезапно расплылся в улыбке и по-дружески поманил меня к себе жестом. Я, чувствуя его невероятный магнетизм, соскользнул с подоконника и пошел к нему, нет, поплыл словно лист по поверхности воды, увлекаемый течением к бурному спуску. Что творилось в этот момент у меня внутри — понятия не имею, а потом словно резкая смена кадра: раз — и мы с ним стоим за захлопнувшимися за нашими спинами дверьми какого-то кабинета. Кроме нас там больше никого не было, странно, что это не испугало меня даже тогда, когда он вдруг снова больно схватил меня за плечи и с силой вдавил в стену. Мой затылок с глухим звуком стукнулся о панель, потом еще раз и еще, а он смотрел на меня с озверевшим лицом и что-то говорил про моего друга и про то, как он его ненавидит. Я вдруг рассмеялся, потом из моих глаз полились слезы, а он внезапно прекратил свои издевательства и отступил назад с видом человека, который начал возвращаться в реальность. — Мне нужно было это сделать, — заявил он, словно оправдываясь и остановился в метре от меня. Я, тяжело дыша, плача и смеясь, спросил грубо с вызовом: — И как? Помогло? Наверно было что-то такое провокационное в моей фразе, так как к Чанбину вдруг снова вернулось его неадекватное агрессивное состояние, и он воскликнул, зверски глядя на меня: — Нет, черт побери, нет! Он опять вцепился в мои многострадальные плечи, но на этот раз потащил за собой и, швырнув меня грудью на стол, вдавил мое лицо в столешницу и бумаги, которые лежали среди остальных вещей. Схватив меня за волосы на затылке, Чанбин наклонился надо мной, прижав тем самым своим телом мое и, уставившись в мои глаза, потребовал повысив голос: — Скажи, что Крис — мудак! — Что? — проговорил я, едва шевеля губами. — Скажи, что твой друг — мудак! — проорал он мне на ухо и больно натянул волосы назад, заставив меня издать что-то похожее на крик. Мне пришлось выполнить его требование, но ему не понравился мой тон. Около минуты он продолжал свои истязания, пока я наконец не выкрикнул в той интонации, которая его удовлетворила: — Крис — мудак! — Дааа! — он расплылся в довольной улыбке и потребовал: — Повтори еще! Я повторил. Он с полминуты жадно впивался довольным взглядом в мое лицо, а потом почти в экстазе рухнул на стол рядом, отпустив меня. Со стоном я перевернулся на спину. Пот стекал по лицу, перемешанный со слезами, а потолок казался в тумане. Все еще горел затылок, болела щека, на которой наверняка отпечатались края бумаг, а дыхание разрывало ноющую от пережитого грудь. Но пульс и мое психоэмоциональное состояние приходили в норму. Я чувствовал себя уставшим, но не было ни страха, ни злости, лишь странная слабость и тепло погружали меня в почти медитативное состояние. — Как будто после занятия танцами, — произнес я, стараясь не шевелиться. Сколько волос он мне выдрал, сколько синяков оставил на плечах? Повернув ко мне голову, Чанбин сказал: — Ты больной? Только не говори, что тебе это понравилось. Я же был почти на грани. — Почти? — я нервно засмеялся, потом откашлялся для расслабления напряженных от крика, плача и смеха голосовых связок. — Ты им и был. Ты самый настоящий псих. Он тяжело вздохнул и посмотрел перед собой. — Знаю. Но и ты не лучше… Мазохист. — Не правда, — вот тут во мне уже взыграла просыпающаяся гордость. — Мне не было приятно. А сейчас я просто вымотан. — Как после секса, верно? Я присел на столе, повернувшись к Чанбину, схватил деревянный набор для письменных принадлежностей, — первое, что попалось под руку, и замахнулся на него. Он удержал мою руку и отвел в сторону. Я укусил его в ответ. Он скинул меня со стола, прижал ногами к холодному паркету, а потом сел сверху и, вдавливая мою голову в пол, принял поступивший ему на телефон звонок. — Да, дорогой… В универе еще… Все в порядке… Ой, какой ты у нас молодец!.. Не надо ничего делать, я сам разберусь… Целую… Нет, буду вовремя… Он отключился и отпустил меня, но я успел его ударить ногой, оставив след от своей обуви на его чистых брюках. Чанбин посмотрел на него, вздохнул, отряхнул и, поправляя одежду, сказал: — Пошли в кафе. Нужно собраться с мыслями и привести тело в тонус. — Сволочь, — произнес я, но пошел за ним, словно захваченный в плен беззащитный звереныш, которого вырвали из его естественной среды. Что я чувствовал, когда шел рядом с ним по коридору после всего этого? Да ничего! Было лишь приятное спокойствие и удовлетворение, которого давно не было в моей жизни. Хандра отступила, осень вдруг превратился в весну, а тело болело и при этом реагировало так, словно я просто побывал на сложной тренировке, которая пошла мне на пользу. Мы выпили чаю, и я совсем расслабился. Он снова стал мне симпатичен, хотя про себя я называл его самыми различными обидными словами. Несколько раз я произнес что-то грубое ему вслух, и он иногда отвечал мне тем же в ответ. А в одно мгновение мне показалось, что Чанбин не что иное, как мое собственное кривое отражение в зеркале — так сильно я еще никого не ощущал похожим на себя. Потом это чувство приходило еще не раз. Было время, что я даже сомневался — а не плод ли он моей больной фантазии. Но Крис подтвердил существование Чанбина своими разговорами и расспросами о нем; позже он и вовсе попросил меня держаться от него подальше, а когда замечал нас вместе возле кабинета студсовета, возникал рядом и разъединял нас. Встречались мы редко. В обществе мы вели себя как нормальные люди, а вот оставшись наедине, превращались в животных, которые думали только об одном: как сделать друг другу больно. Я никогда не шел на эти встречи добровольно, всегда отказывался от них, а Чанбин же в свою очередь уловками или обманом заманивал меня в уединенные места. Я бесился, потому что все еще не мог научиться ускользать от него, и это выливалось в мою агрессию по отношению к нему в те моменты, когда мы оставались с ним наедине. Он же меня унижал, доводил до слез и истерии, а однажды даже запер в комнате и сказал, что не выпустит из нее, пока я не переделаю заголовки для сайта, посвященного его проекту. Оказывается, он увидел на моем ноуте открытый фотошоп и на основе этого сделал вывод, что я немного разбираюсь в дизайне, после чего решил, что может меня эксплуатировать. Он сказал, что ему все равно, что я не умею верстать страницы, и, пока ему не понравится результат, он не выпустит меня из-за стола. Устроившись позади меня, он мониторил каждое мое действие, время от времени переписываясь со своим парнем, а когда я попросил воды, чтобы смочить пересохшее горло, он вылил на меня содержимое графина, стоявшего на столике у стены. В туалет он также ходил вместе со мной, правда в тот момент мне было уже все равно от его присутствия, да и в плавки ко мне он не забирался, потому у меня не было повода паниковать и переживать из-за его контролирующего взгляда. Я сделал то, что он просил, за шесть часов, и только после этого он нормально напоил и накормил меня. А однажды, после того, как я запустил в него ноутбуком в очередной перепалке, увернувшийся от него Чанбин заявил мне, с совершенно спокойным видом рассматривая разлетевшиеся по кабинету детали своего довольно дорогого лэптопа: — В следующий раз я хочу сделать серию фотографий, на которых ты будешь в образе моего раба. Ох, как же бесило меня его неуместное спокойствие в данной обстановке. Странный, странный парень, который то истерит из-за мелочи, как самый последний псих, то с видом прошедшего огонь и воду тибетского монаха взирает на серьезные проблемы с высоты птичьего полета. — Обойдешься! — агрессивно отвечал ему я, пока он ногой проверял, какие из деталей уцелели. — О, накопитель в порядке, — наклонившись за винчестером, Чанбин поднял его, отсоединяя другие отломанные детали, и положил в нагрудный карман. Выпрямившись, он смерил меня безразличным взглядом, и ровным голосом ответил: — Я не спрашивал тебя, а предупредил… Кстати, хочешь, я буду платить тебе за наши встречи? — Ты идиот? — я вылупился на него, не понимая, как это вообще могло прийти ему в голову. Он, не настаивая, пожал плечами. — Как хочешь. — Лучше прибереги эти деньги для своего адвоката, — пригрозил ему я. — Однажды у меня будет достаточно доказательств, чтобы подать на тебя в суд! Чанбин на это лишь усмехнулся, поправил свой галстук и, отперев ключом дверь, выпустил меня в университетский коридор. Следующая встреча была единственной, где кроме нас, присутствовало еще двое — фотограф и какой-то опытный садист-постановщик, который меня сковывал цепями, перевязывал, и ставил перед камерами для съемок. Чанбин следил за всем происходящим, делал комментарии, дразнил меня, оскорблял и даже хвалил. Я с ним ругался, грозился, возмущался, стараясь изо всех сил не попадаться ни на его манипуляции, ни на просьбы. Его это забавляло и, кажется, даже умиляло - таким впечатленным он выглядел в эти минуты. Меня же крутили перед объективом как манекен, но, к счастью, не раздевали и не делали ничего такого, что можно было бы приписать к категории порно. Однако я перенес через себя столько унизительных позиций, что и сейчас заливаюсь краской, вспоминая о них. Но неприятными были вовсе не они, а то, что меня трогал совершенно незнакомый мне мужчина — ни массажист, ни врач — к последним я привык. На этого же я даже боялся смотреть — его взгляд словно приковывал меня к полу и не давал ни шанса на спасение. Фотографии, где я в слезах с жалким видом, стою на коленях и с цепью на шее, Чанбин любит больше всего. Они есть даже на его телефоне. По правде говоря, мне они тоже очень нравятся, только я никогда не скажу ему об этом… И по этой же причине я никогда не буду ими обладать. Не нужно было быть гением, чтобы понять: рано или поздно он использует эти снимки для шантажа. Но я не знал, когда это произойдет. С момента нашей последней встречи прошло больше месяца; казалось, что у него все хорошо, проблем в совете нет, даже с Крисом он успел наладить отношения. И вот сегодня он пришел ко мне. С шантажом. Ему нужен был решающий голос в студсовете, и он хотел, чтобы я повлиял на Криса, а тот протолкнул его предложение на следующем собрании. У меня не было иного выбора, как согласиться. Я знал, что смогу повлиять на Криса — тот всегда прислушивается к моему мнению и часто следовал ему. Итак, дело сделано, наша связь с Чанбином кажется разорванной. А как же наши встречи? Их больше не будет? Не будет охоты, которую он устраивал за мной, не будет похищений? Я снова хандрю и ненавижу людей, мое тело ослабло от недостатка стресса и борьбы, и я иногда неосознанно перехожу в состоянии истерики, провоцируя окружающих применить по отношению ко мне грубую силу, но в ответ получаю лишь заботливую поддержку. Где те крепкие руки, оставлявшие на моем теле синяки? Где это прокаченное тело, столько раз вжимавшее меня в пол, стены или стол? Тварь ты, Чанбин… Как я мог к тебе привыкнуть, как ты мог меня оставить. Я уверен, ты нашел себе новую игрушку, и мне бы поступить с тобой также, но сколько бы я не искал другого такого тебя, его нет в моем окружении.