нужно уехать

виолетта

      с потолка на голову шлёпнулся кусочек штукатурки, а по стенам расползались трупные мошки, вылетевшие из подвала, где на днях умер то ли уличный, то ли домашний кот, а может быть какой-нибудь небритый, пропитый и дурно пахнущий мужчина. историко-культурное наследие великого и могучего санкт-петербурга оставляло желать лучшего. виолетта поднималась по лестнице, стараясь не вдыхать затхлый воздух лишний раз. получалось плохо. была суббота.       в квартире ситуация не стала лучше – груда обуви в прихожей, кажется, только увеличивалась, орава приехавших родственников с каждым днём становилась всё больше и больше, а единственной неизменной константой были обои в коридоре, впитавшие запах собачьей мочи и стариковского пота, всё так же державшиеся на честном слове, скотче и паре шурупов незаметно вкрученных то там, то тут. она тенью проплыла мимо многочисленных дверей и шумных компаний, скользнула в свой чулан и защёлкнула замок.       её комната, если бывшую кладовку можно так назвать, была совсем крошечной – стол, стул и кровать теснились по периметру, пытаясь дать хозяйке хоть немного места развернуться, стены, пестрившие афишами и постерами, газетными вырезками и рекламой из почтового ящика, утащенными вывесками, вроде таблички «выход», что они открутили в опустевшей аудитории кабинета, и прочих попыток привнести в жизнь хоть какие-то краски, всё равно просвечивали серой заводской шпаклёвкой. особенно отличался в этом плане потолок. высокий, белый, с одиноко висевшей лампочкой, он будто падал на виолетту в долгие бессонные ночи, пытаясь раздавить. окон не было.       затесавшаяся в углу крепкая верёвка-удав резанула глаза, сжала горло и окатила ладони тонной маленьких иголочек, пробежавших до самых ключиц. а может, это просто ушёл холод, случайно прилипший к влажным рукам ещё на улице. она стиснула зубы, так сильно, что на секунду подумала, не лопнули ли они. непослушные пальцы вцепились в сумку и скинули её с плеча куда-то в тот злосчастный угол. верёвку прижало тяжёлыми учебниками, грохот быстро утих, оцепенение спало, скрутившись в крохотный шарик, чтобы вернуться на следующий день. звуки затекли в уши одним сплошным потоком: стуки, хлопки, скрипы, разговоры и звон посуды накрыли волной, сбивая мозг с толку. он и не понял, когда вся эта какофония слилась в писк роя комаров, а когда комары успели улететь, бросив его на съедение реальности. ноги ослабли, виолетта рухнула на кровать цементным мешком и пролежала так неизвестно, сколько.       в дверь постучали.       – виля, – мама говорила непривычно звонко и радостно, скорее всего, от выпитого коньяка, – выйди поздороваться.       – дай мне минутку.       собственный голос показался ей чужим, будто говорила не она, а кто-то рядом. виолетта попробовала пошевелиться. всё работало. вяло, тяжело, но двигалось и сгибалось, за исключением ног. в какой-то момент показалось, что на этот раз потолок упал ей на колени, вжав пятки в пол. лёгкие с диафрагмой свалились в желудок, тот прилип к позвоночнику и полез выше, перекатываясь и булькая. тошнота подступала методично и неизбежно, горло склеилось в попытке остановить напор.       в дверь постучали ещё раз.       – виолетта.       она встала. открыла дверь. мама выглядела так же, как всегда, когда им удавалось пересечься, – улыбчивая, молодая, с отпечатком какой-то тоски на лице и близко посаженными, воспалёнными глазами. виолетта никогда не могла понять: они такие от алкоголя, недосыпа или рождения. женщина осмотрела дочь, сжала губы так, что они исчезли, оставив маленькую бледную полоску, и сказала:       – сходи потом в душ.       так и сделала. после долгой, утомительной карусели улыбок и светских разговоров под незатейливое сопровождение музыкального канала с многочисленными бабушками, дедушками, тётями, дядями, племянниками, племянницами, двоюродными, троюродными и ещё чёрт пойми сколько юродными братьями и сёстрами, заперлась в душе, услышав напоследок только «волнуется». она не волновалась. просто плохо переносила их всех. виолетта в целом плохо переносила зиму: её огромное семейство собиралось под новый год, затягивая застолье до самого её дня рождения, чтобы потом разбежаться, как тараканы по своим углам и не контактировать до следующего двадцать девятого декабря. максимум собраться на чьи-то поминки. но и те в большинстве своём выпадали на середину зимы.       вода смывала пульсирующую боль в висках, унося её в канализацию. виолетта стояла под горячими струями, рисуя завитки на запотевшей белой плитке, мозг утонул во влаге, мысли плавали, как фарш в бульоне. в какой-то момент ей показалось, что ещё чуть-чуть – она склеит ласты и утонет в апатии. а может, она уже утонула?       отряхнувшись, начала мыться. когда вылезала, случайно выцепила взглядом отражение в зеркале. худая, если не сказать тощая, с короткими торчащими волосами, осунувшимся лицом и мамиными глазами. такими же красными и воспалёнными, только в её случае от частого употребления, но конкретно сейчас – от попавшего шампуня. она правда пыталась завязать. получалось с переменным успехом. скорчила себе рожицу и замоталась в полотенце. проскочив незамеченной мимо приоткрытой двери столовой, легла в кровать. чужие разговоры давно приелись и почти не мешали уснуть.       виолетта подскочила в половине второго от громкого крика. за дверью ругались и спорили, раздался глухой стук, за ним послышался удар, шлепок и бесчисленные женские вопли, слипшиеся в один большой гул. внезапно в чулане стало душно. затхлый воздух стянул потную кожу пищевой плёнкой, под которой кто-то ползал, в горле пересохло, грудь перемотало колючей проволокой. постель смялась, в голове пустота сменилась бардаком, из которого разобрать можно было только одно. нужно уехать.       она пролежала пару часов, всматриваясь в медленно приближавшийся потолок, слушала, как тёти хлопотали над дядями, плакали дети, мама носилась, утешая всех подряд, трещала входная дверь от бесконечного открывания-закрывания. да. ей определённо нужно уехать.       внезапная ссора пронеслась бурей по квартире и исчезла, когда все разбрелись по комнатам и предались пьяному бредовому забвению, которое по ошибке называли крепким, здоровым сном. никакой здоровый сон не мог начаться в пять утра.       виолетта вскочила с постели, схватила сумку и, вытряхнув на стол учебники, начала лихорадочно запихивать в неё какие-то вещи. под руку попался бумажник, паспорт, бутылка воды, пакетики чая, пачка ролтона, купленная ещё в прошлом месяце, и огромная футболка непонятного состояния и происхождения, что висела на спинке стула. шестерёнки памяти крутились, пытаясь понять, куда она засунула свои заначки, руки проверяли привычные места, вытягивая мелочь и смятые купюры. денег было немного, но на поезд хватит. а там уже что-нибудь сообразит. не дура.       оделась, осмотрелась в последний раз и наткнулась на верёвку, больше не скрытую чёрной заплечной сумкой. знакомое оцепенение начинало движение с рёбер, обхватывая их будто большими руками, сдавливало и сжимало. будь её ощущения хоть чуточку реальнее – точно остались бы синяки. кобра-верёвка гипнотизировала её, грязно-белая, толщиной с сосисочный палец дяди володи, шершавая и прочная. они были знакомы так давно, что виолетта успела забыть, откуда вообще её притащила.       тряхнув головой, она выругалась, схватила верёвку, засунув на самое дно, и выскочила из квартиры, одевшись и обувшись так быстро, как никогда до этого. хлопок двери разнёсся до самого первого этажа оглушительной волной, возможно, разбудив кого-нибудь. но она уже не думала о них. она летела по ступенькам, пропуская то одну, то две, то вообще съезжала по перилам, пытаясь обогнать звук, достать быстрее до горящей ярко-красным кнопки открывания подъезда. на улице не успокоилась, наоборот, только сильнее отталкивалась ногами от земли, как лань, лишённая грации в попытке сбежать от хищника. только бы добраться до остановки. только бы приехал транспорт. только бы уехать.       солнце ещё не показалось из-за горизонта, но ленивые лучи уже касались непривычно чистого неба. бледно-оранжевый смешивался с таким же блёклым розовым, перетекая в ещё сиреневый на западе. виолетта увидела троллейбус. он тяжело пыхтел и качался, взбираясь на небольшой холм. хмурый водитель зевнул, остановившись рядом, и открыл только среднюю дверь.       вокзал выплывал серой кляксой в свете вялого рассветного солнца, когда троллейбус неторопливо подъехал к площади. руки лизнул утренний мороз, залетевший в открытую дверь, шипящий динамик объявил «московский вокзал». транспорт недовольно крякнул, заурчал, точно кот, и пополз дальше по пустому городу, оставив её одну.       вблизи здание казалось ещё мрачнее и неприветливее: сплошной бетон и стекло, стекло и бетон, кое-где разбавленные унылыми и дешёвыми пластиковыми вставками. жёлтый свет нелепо размазывался по поверхности, ломаясь и искажаясь на сгибах.       в себя она пришла, сидя на нижней полке в плацкарте, дрожащая и не видящая перед собой ничего, кроме смазанных лиц и шатающейся реальности. только сейчас до виолетты дошло, что она без очков.       – а я ведь тут впервые с тех пор, как мама умерла, – попутчица средних лет, опёршись о столик мягким и вкрадчивым голосом начала рассказывать свою историю, о которой её никто не просил. виолетте было всё равно. лишь бы не слушать собственные мысли.       на выезде из питера ей нестерпимо сильно захотелось курить. ещё хотелось выть, лезть на стену от мучительной безысходности, и что-нибудь ударить. или кого-нибудь. не принципиально. хотелось вцепиться зубами в руку, как собака, грызть её, впиваться короткими ногтями в ладони и локти, царапать и драть щёки, кусать губы до крови. лишь бы давящая и сковывающая тело цепь наконец порвалась и оставила её в покое. лишь бы больше не тянуло на наркоту. лишь бы не уколоться, не понюхать, не закинуться кислотой. лишь бы перестать быть разочарованием семьи, матери и отца. самой себя в конце концов.       в тамбуре возле окна стояла пропитая компашка мужиков, чуть дальше от них одинокая девушка, курившая как-то больше эстетично, чем практично, как те же друзья виолетты. они всасывали дым так, будто это кислород, держали его в лёгких долго и старались выжать из каждой сигареты максимум. незнакомка курила медленно. смаковала.       виолетте было некомфортно. она устроилась почти посередине, чуть ближе к девушке. закурила. снаружи облака заволокли небо, появился туман. проплывали новостройки и маленькие городки, ещё сохранившие своё странное очарование с частными домиками, огородами, низкой застройкой, позволяющей наслаждаться пейзажами, широкими просторами, множеством засыпанных снегом деревьев, серыми уродливыми хрущёвками и стариками на велосипедах, упорно игнорировавшими слякоть, мороз и гололёд. мозг скорее дорисовывал по памяти картинку перед собой, чем видел что-то в окне, погружая виолетту в беззаботное детство, когда всё вот это и было её жизнью. когда она ещё не разучилась радоваться и не притворялась душой компании, а была ей. сейчас она действовала скорее по инерции, выдавливая почему-то всё ещё смешные шутки и театрально-комичное поведение. может, ей поступить в цирковое? это ведь действительно что-то клоунское – веселить окружающих, когда сама готова удавиться.       мужчины докурили, оставляя их наедине. девушка справа, опираясь на перила, смотрела пустым, почти стеклянным взглядом вперёд, затянулась, выдохнула облачко дыма и заплакала. виолетта стояла рядом и думала, что её сигареты пахли гораздо приятнее, чем всё, что она до этого курила.

даша

      тревожные звоночки давно перестали быть звоночками и превратились в натуральные колокола, как в церкви под окном. но даша предпочитала думать, что колокола звонят по кому-то другому. не по ней или её отношениям.       ошиблась.       в последние полгода она в принципе как-то слишком много ошибалась.       петербург казался маленьким и удушающим, дома опасно нависали над головой, готовые рухнуть в любой момент, разлететься на дореволюционные кирпичи, осыпаться пылью на асфальте и похоронить в груде уже бесполезного мусора. если честно, даша была бы только рада такому исходу. пустота снова забила горло, мешая дышать.       на улице стоял сильный минус. мокрый снег больше похожий на град, падал комками, залетал в расстёгнутое осеннее пальто и таял на ключицах, обтянутых тонкой футболкой. неба снова не было видно, свинцовые тучи давили на голову словно пресс. последнее время она стала совсем не восприимчива к холоду.       морозный ветер продувал двор-колодец, чек из пятёрочки кружился на уровне третьего этажа на пару с пакетом. она нервно жевала сигарету и сверлила взглядом свои ботинки. треснули в местах сгиба. на левом развязался шнурок. в правый уже второй месяц затекала вода, но она старалась об этом не вспоминать. отсутствие воспаления лёгких – не меньше, чем чудо, которое ей вообще не всралось. даша не могла оторваться от рассматривания чёрных мартинсов, будто боялась, что если поднимет его, обнаружит, что на неё смотрит юлик. ей было страшно смотреть на него. ей было страшно смотреть юлику в глаза.       обида скрутилась на шее петлёй и по случайности – затягивалась больше и больше. по случайности весь пиздец в её жизни и происходил. из-под ног выбили опору, во рту невыносимая горечь, как после палёной водки. она пыталась оттереть мылом отпечатки чужих пальцев с тела, заглушить алкоголем вакуум в груди, но в итоге просто сдирала кожу и становилась худшей версией себя. а на шее всё равно лежали чужие горячие руки и даша физически ощущала, что задыхается — петля сильнее и сильнее давила под челюстью.       шесть лет отношений и месяц брака скатились в пизду, но они почему-то продолжали сталкиваться то в суде, то среди общих знакомых, то просто потому, что он предложил. даша понятия не имела, почему продолжала соглашаться, несмотря на внутреннее отвращение. то ли по привычке, то ли от отсутствия хоть капли самоуважения и гордости. бесполезные рудименты характера пали жертвой лирики ещё в августе.       – я заберу бориса, – прогундел юлик в заложенный нос. он кутался в дутый пуховик, натягивал капюшон почти до подбородка и переминался с ноги на ногу. у него уже пару дней держалась температура. даша не знала, зачем ей это знать, но почему-то знала. – ты слишком безответственная для собаки.       она подняла голову, чувствуя тошноту от рассматривания обуви, и не встретилась с бывшим взглядом. тот отрешенно смотрел в сторону.       кивнула.       кивнул.       – когда?       – сегодня. сейчас.       – оставишь ключи вахтёрше, – она кинула ему связку.       юлик развернулся на пятках и быстро зашагал к машине, из которой на них смотрела маша. связка ключей звякала у него в кармане.       даша оттолкнулась ногами от мокрого песка, откинулась назад и уставилась в омерзительно однотонное серое небо, без намёка на солнце или хотя бы голубизну. качели скрипели, вид разбавляла балка, мелькавшая перед глазами. хотелось напиться. или закинуться кислотой.       она не употребляла с ноября. три месяца чистоты ощущались ничем – тело помнило расслабленность и звенящую пустоту в голове. вибрирующий телефон манил легкодоступностью запретных удовольствий – мефедрон продавали по первому же запросу в телеграмме.       не жизнь, а сплошной ад, который она заливала спиртом. он хотя бы на секунду освобождал мозг от провальных попыток наладить свою никчёмную жизнь. три месяца чистоты ощущались пыткой, ржавые шестерёнки мыслей крутились с ещё большей скоростью, загоняя дальше в депрессию. суицид перестал быть шуткой и превратился в спасительную табличку «выход», горящую красным в голове.       психотерапевт такие моменты просил записывать в дневник и максимально отвлекаться от ерунды в голове, но даша плевать хотела на эти инструкции. остановила качели, от движения которых уже хотелось блевать, наконец-то зажгла сигарету и пошла в ближайший магазин.       тёплый воздух из кондиционера лизнул окоченевшие ладони, она взяла вино в пакете, расплатилась остатками зарплаты на карте и снова закурила, даже не выйдя до конца за раздвижные двери. боковым зрением выцепила своё отражение в заляпанном стекле и сморщилась в отвращении.       с каждым месяцем она всё больше и больше превращалась в призрака. в редкие моменты, когда эмоциональное состояние позволяло принимать душ с включенным светом и смотреться в зеркало, она всерьёз задумывалась, а жива ли вообще. выглядела, как мертвец. и её бледная шея с невидимой верёвкой выглядела, как шея трупа.       даша видела себя насквозь. буквально. смотрела в отражение и видела всё, что у неё было. но не видела себя. семья, универ, зависимость, друзья, знакомые, просто люди. юлик.       он смотрел на неё через отражение так же укоризненно, как и в жизни, с такой же жалостью и толикой превосходства, как смотрят на нищих, наркоманов или бездомных. в нынешней ситуации она недалеко ушла от подобных статусов, но это выражение лица преследовало её все отношения. сначала это казалось заботой. теперь кажется, будто её облили мармеладной тянучей мутью с ароматом говна и осуждения.       даша тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, отпила вина из пакета и зашагала искать место, чтобы продолжить упиваться собственной беспомощностью. сжимая в руках алкоголь, даша хотела выкинуть его нахуй, вылезти из собственного тела и ударить саму себя, чтобы опомниться. опомниться и понять, что все это – бред и полный пиздец. даша надеялась на лучшее, но с каждой новой встречей, с каждым новым прожитым днём с ужасом понимала, что всё наоборот.       ей казалось дно уже достигнуто, но опоры под ногами не было и появляться не собиралось, она просто падала всё ниже и ниже в бесконечную бездну. в июле было плохо, в августе мерзко, в ноябре отвратительно, сейчас что-то между, но точно не «нормально» и тем более не «хорошо». не получается у неё это самое пресловутое «хорошо», в её жизни только отрицательный рост и две дорожки – одну нужно снюхать, со второй свалиться и напороться глазом на острую арматуру, торчащую из земли.       даша сидела на грязном полу в туалете макдональдса и запивала свою ничтожность остатками браги из тетрапака. рядом две молоденькие девушки нюхали. хотелось тоже. ещё хотелось камнем вниз, головой на рельсы или телом на амбразуру, чтобы уже точно конец. не о такой жизни она мечтала в пятнадцать, когда сбегала к юлику к питер. от такой жизни обычно сбежать и мечтают.       в голове между мыслями о самоубийстве, болью и желанием окончательно сторчаться мелькнула идея уехать. робкая и мимолётная, она вскоре захватила всё сознание, вытесняя окружающие звуки, мешая сосредоточиться даже на теле. казалось, ей физически необходимо было отсюда свалить. исчезнуть. испариться. что угодно, лишь бы не в питере, лишь бы не в этих бесконечных улицах, в которых невозможно потеряться, лишь бы не на грязном полу мака рядом с блюющими наркоманами.       она вывалилась на улицу, шатаясь, как пьяная, спугнула своими горящими безумием глазами и взбалмошным видом пожилую пару, помчалась на остановку. быстрее домой. по пути судорожно думала, куда она может уехать. сосногорск остался в прошлом и сгорел там синим пламенем со всей её роднёй. москва манила размером и почти полным отсутствием знакомых. там было только пару друзей. воспалённый мозг работал плохо, замёрзшие пальцы не слушались. гудки неспешно тянулись как каучук.       – даш, всё хорошо? – лиза была встревожена. конечно. даша не писала ей с декабря, звонила и того реже. что-то точно должно было случиться.       – я не знаю, – горло сдавил спазм и говорить стало невыносимо сложно. – я хочу съездить в москву. можно остановиться у тебя?       – я сейчас в батуми, – лиза говорила мягко и с явным облегчением. дашины лёгкие скукожились, выбивая воздух. надежда крошилась, как сырные крекеры. – но ты можешь остановиться у меня, я не против. ключи у ани.       – спасибо.       голос дрогнул, из-за сжатого горла звук вышел свистящим. от сердца отлегло. дело оставалось за малым. дома собрала вещи, купила билеты на утренний рейс, выключила электричество, перекрыла воду и газ. квартира казалась пустой без бори, в стеклянных глазах отражался пейзаж вечернего города. петербург превращал её в тряпку. сегодня ей впервые за жизнь захотелось стать человеком.       утром даша ехала на метро на вокзал, думая, что если и в москве будет плохо – она всегда может просто свалиться под поезд. терять уже нечего. прикрыла глаза, чувствуя, как от напряжения дрожало тело. хотелось сползти с сидения и растечься по полу кроваво-красной жижей. в груди змеями крутились сомнения, но она давила их на корню.       написал юлик. даша мазнула глазами по уведомлению, даже не взглянув на текст, удалила весь диалог. петля на шее ослабла, дышать стало чуть свободнее. тупо улыбаясь только половиной рта, сунула телефон обратно в карман.       пусть маше пишет.       ей похуй.       у неё впереди москва.

плацкарт

      даша поняла, что не одна только когда её руки коснулись чьи-то татуированные пальцы, аккуратно забирая истлевшую до фильтра сигарету.       тоска родилась в желудке и выползла наружу жгучей змеёй, оставив после себя то ли изжогу, то ли тошноту, но точно какой-то дискомфорт, горящий за грудиной и тянущий сердце. невидимый груз ненависти к себе вдавил ключицы прямо в ребра, смял лёгкие и мешал дышать. головная боль усилилась, собравшись в тонкую линию над бровями, дрожь била тело, тело билось о ближайшую стену в попытке отхаркнуть ком в горле и вернуть нормальное дыхание.       вселенская скорбь вперемешку с усталостью вытеснила мысли, остался лишь звон в ушах, перебиваемый тихим шёпотом. желчь наполнила рот, сглотнуть удалось только со второй попытки.       долго сдерживаемая истерика накатывала волнами, её то отпускало, то снова накрывало с головой так, что она могла только выть, скулить, как побитая собака и стучать зубами. искривлённое в судороге лицо мало напоминало человеческое. такого она не позволяла себе даже в кабинете психотерапевта.       единственное, что не давало окончательно провалиться в небытие – ласковые объятия незнакомого человека, легкое поглаживание по спине и хрипловатый голос, с лёгким налётом картавости. её баюкал то ли качающийся поезд, то ли тело рядом, но скоро стало тепло и спокойно, почти как дома, почти как когда тебя любят.       больше не чувствуя всхлипов виолетта мягко отстранила от себя девушку, обхватила ладонями заплаканное лицо и внимательно посмотрела. в глазах плескалась злость, ненависть, обида, тоска и сломленность, и выглядела она как-то слишком серьёзно, несмотря на приоткрытые искусанные губы и размазанную по щекам тушь, часть которой украшала виолетте ворот футболки и шею.       – как себя чувствуешь, маленькая?       даша была уверена, что расплачется снова. девушка перед ней выглядела такой обеспокоенной, мягкой и участливой. нежной. израненное сердце набухало в груди, больно ударяясь о рёбра, соскучившееся по людской заботе, заставляло дашу вцепиться в запястья и смотреть. впитывать образ, гравировать в голове, чтобы, когда будет совсем дерьмово, она вспомнила, что когда-то кому-то действительно было не насрать на неё в самый хуёвый период жизни.       вопрос остался висеть в воздухе. виолетта вздохнула. поднялась. в ответ на испуганный взгляд только улыбнулась.       – пойдём, тебе надо умыться. потом ляжем и ты мне всё расскажешь. а то так и заболеть недалеко.       вода пахла ржавчиной, в кабинке туалета воняло, макияжу после умывания стало только хуже. а даше нет. слёзы высохли окончательно, собственное отражение не вызвало отвращения, только горькую усмешку. теперь-то она точно должна была достигнуть дна. можно было расслабиться, полежать и набраться сил перед изматывающим заплывом на поверхность.       – кстати, я не знаю, как тебя зовут, – голос звучал приглушённо из-за двери, перебиваемый стуком колёс. даша открыла дверь.       – даша.       – виолетта.       они улыбнулись. широко и искренне, как не улыбались давно.       – ну, пойдём, даша, расскажешь, как докатилась до жизни такой.       и она рассказала.       они улеглись на верхнюю полку плацкарта, прижатые почти вплотную, со свисающими ногами и бубнящими соседями снизу. даша говорила много. про мать и побег, про юлика и отношения, про брак и собаку, про психотерапевта и прл, про страх умереть и страх не умереть, про отсутствие друзей и наркотики. про то, что чиста уже три месяца. про ненависть к себе. про мысли о самоубийстве. про то, как её всё ещё корёбит от осознания разрыва, как она готова ползать перед ним и унижаться, лишь бы снова почувствовать себя любимой. как ей больно, когда в ответ на «ты меня любишь?» его тихое  «да» всегда звучало как «нет». говорила шёпотом, чтобы услышала только виолетта. чтобы это осталось только между ними, как что-то слишком личное, чтобы рассказывать кому-то близкому.       – ты такая пиздецки сильная, даш, – прошептала в ответ виолетта, смотря прямо в глаза, разделяя на двоих дыхание. – это невероятно. тебе больно, тебя разочаровали, предали, и всё вокруг как будто хочет тебя сломать, но ты всё ещё тут. это восхитительно. я так тобой горжусь.       – странно слышать это от человека, о котором я знаю только имя.       смешок сорвался с губ. волосы упали даше на лицо, и виолетта аккуратно заправила их за ухо.       – а что ты хочешь узнать?       – всё.       первые десять минут говорить было тяжело. в основном что-то отвлечённое. день рождения. любимый цвет. любимая еда. откуда.       – почему ты тут оказалась?       – мне нужно было уехать.       – от кого?       – от своей ебучей жизни.       барьер сломался. лопнул, как передутый шарик, обнажая человеческую душу. виолетта прыгала с темы на тему, говоря о маме и её манипуляциях, об отце, которого не хватало, о драках и попойках, об изнасиловании и кислоте, о том, как ей сейчас больно и плохо, как она хочет понюхать, чтобы не было так. она говорит об апатии, о том, как ей осточертело топтаться на месте и гробить свою жизнь. как она не может найти в себе силы, чтобы что-то изменить. как боится потерять друзей и поэтому не говорит о дерьме, что копошится в её голове без остановки. о том, как ей некуда идти, как она в рот ебала этот ублюдский питер и всё, что в нём осталось. как на неё падает потолок, и как с каждым разом верёвка всё больше контролирует мысли.       даша ничего не сказала. просто притянула ближе к себе, мягко перебирая волосы, поцеловала в макушку и застыла, позволяя тихо плакать себе в шею, с которой только-только исчезла удавка.       когда виолетта успокоилась, в далеке показалась обеденная москва, гудящая и забитая пробками. девушка шмыгнула носом, отстранилась и посмотрела даше в глаза.       – спасибо.       – тебе спасибо.       спина болела. по позвоночнику будто ползали насекомые, впиваясь своими жвалами в мышцы. но виолетта ни за что в жизни бы не променяла этот момент. даша подумала о том же. и о том, что всё у них будет хорошо. обязано быть.