Лукавый поцелуй

      Алина зачарованно следит за тем, как его зрачки расширяются, как в удивлении приоткрываются мягкие матовые губы, как вверх взлетают черные густые брови и появляются небольшие складочки на лбу. Она улыбается, немного по-детски, немного дико, словно в ней как по волшебству разом соединялись волшебная фея и злая ведьма. Только не волшебство это вовсе, а шампанское, соединившееся в желудке с парой крепких шотов. Она к нему так немыслимо близко, что может пересчитать все крапинки в темно-карей радужке. А от него пахнет кофе, опять пил свой эспрессо, добавляя в него немыслимое количество ванильного сиропа. Губы Алины растягиваются в улыбке, она не может удержаться, приближается к его щеке и вдыхает терпкий кофейный запах, смешавшийся с его одеколоном, и от чего-то пьянеет ещё больше.       - До чего у вас красивые глаза, Александр… - шепчет она, крылья носа слегка подрагивают, его рука осторожно продолжает удерживать её за талию, то ли всё ещё спасая от неловкого падения, то ли стараясь удержать её от близости.       - Алина, давайте, я помогу вам встать. – от чего-то он тоже шепчет, и по телу девушки пробегают мурашки.       Алина отрицательно качает головой.       - Знаете, Александр … - она пытается подобрать слова. – Я должна разгладить ваши хмуроскладки.       - Что? – его брови непонимающе сбегаются вместе, образуя ту самую хмуроскладку.       - Ну вот же – аккуратно тычет Алина пальцем в его лоб, в складку, образовавшуюся между бровями. – Вы и не замечаете, как часто вы хмуритесь, а я проспорила, и теперь это мой долг: избавить вас от этого хмурого недоразумения.       Александру становится смешно, и он улыбается.       - Видите, уже получается! Но надо бы как-то вас навсегда избавить от вашего хмурого образа. Вы, наверное, не знаете, но про себя я вас называю «Хмурые брови», а записаны вы у меня как Александр Хмурович. – доверительно шепчет Алина.       - Надо же… - только и может вымолвить он, стараясь не рассмеяться в голос. – И как же вы собираетесь это сделать?       Ему бы давно стоило поставить Алину на ноги, и отодвинуть от себя, но она всё ещё одним коленом упирается в его кресло, а её пальцы впиваются в его плечи, потому что ему так любопытно, каких ещё очаровательных глупостей она наговорит ему, какие тайны раскроет. Она так очаровательна и красива, такая наивная и искренняя, от неё пахнет, как всегда весной, в которую теперь вплелись пузырьки шампанского, мандаринов и корицы, в честь наступающего нового года.       Она нависает над ним, на вишневых губах озорная улыбка, миндалевидные глаза светятся, она явно что-то задумала. Наверняка, глупое, смешное, ребяческое, наивное, как она сама, искреннее. Александр замирает в ожидании, дыхание его прерывается, когда её губы приоткрываются и она застывает в каком-то сантиметре от него:       - Вы знаете, я проспорила, что мне удастся это сделать, так что, пожалуйста, надеюсь вы больше не будите таким сердитым, и мне не придется называть вас Сердисандр – шепчет она, а затем целует.       Прикосновение её губ легкое, почти невесомое, словно взмах крыльев бабочки, коснулась и упорхнула. Но он то не бабочка, не свежий бриз, и даже не пламя свечи. Он хаос, он вечно-горящие угли, он путник в пустыне, пребывающий в вечной жажде и поиске. И он наконец-то нашёл её, свой источник.       Александр вновь накрывает её губы своими: жадно, голодно, обжигающе. И она отвечает, позволяя ему утонуть в этом внезапно-накрывшем чувстве.       Она прерывает их поцелуй, он выглядит покоренным, а она лукавой, словно лиса, выкравшая сыр у вороны:       - С Наступающим Новым годом, Александр! Надеюсь, что вы больше не будете хмуриться! А теперь, я пойду, вернусь к друзьям. Скажу, что выполнила их задание.