Россыпь звёздной пыли на оборванных лоскутьях

      Сынмин уверен, что в его глазах не горят, как это принято говорить, яркие звёзды; не зажигаются новые и не мерцают рассекающие необъятное пространство кометы; не рождаются галактики и не таятся Вселенные. Он смотрит в зеркало, и в отражении карих омутов видит лишь две огромные чёрные дыры, непоколебимые, пустые.       Сынмин опускает взгляд на руки, на кусок красной шёлковой ленты, что опоясывает его правое запястье — грубо оторванный, потрёпанный временем и беспокойными пальцами, с вытянутыми, торчащими в разные стороны нитями — и вспоминает, почему глаза утратили живой свет. Торопится небрежно затолкать неказистую ленту в рукав и вновь смотрит на своё серое лицо. В глазах застывают непролитые слёзы, и только они дарят потухшим океанам былой блеск.       Раньше Сынмин был уверен, что если потянуть ленту судьбы достаточно сильно, рано или поздно она оборвётся, избавит его от оков, перестанет быть напоминанием о том, как однажды нежную и гладкую материю — совсем как его сердце — разорвали на части и оставили собирать лоскуты с пыльной, грязной дороги. Но вместо этого лента снова и снова оставляла глубокие порезы и ссадины, ярко-красные и грубые, кровоточащие и обжигающие кожу. И Сынмин сдался. Смирился с тем, что теперь необработанный, безвольно трепыхающийся кусок алой материи станет его сопровождением на всю жизнь.       Сынмин привык скрывать ленту поглубже, подальше от чужих глаз, чтобы не пялились, не спрашивали, не жалели. И старается сам не смотреть на растерзанный обрывок, пряча его в широких рукавах и за объёмными браслетами, чтобы только не думать о том, как лента, словно упавший с тающей свечи горячий воск, прижигает на коже свой отпечаток.       Сынмин на новых людей смотрит с опаской и в свою жизнь не пускает, ничего не рассказывает, за исключением пары лучших друзей, что на неказисто зарубцевавшиеся участки не обращают никакого внимания и лишний раз вопросов не задают. Жить пытается так, как все учили: с высоко поднятой головой, принимая ошибки и любые раны как опыт. Хочет открыться, но захлёбывается в беспокойном потоке мыслей и ругает себя за то, что держится за прошлое. Обнажает запястье, смотрит на безобразную ленту, пытается пригладить нити, зажимая между пальцами, но те лишь электризуются и топорщатся в разные стороны. Сынмин прячет несуразный клок в кулаке и, опуская голову, тяжело вздыхает.       Когда, благодаря друзьям — Джисону и Феликсу — в его жизни появляются новые люди, Сынмин улыбается скромно, но всё же искренне, однако свой кокон до конца не открывает и спускает рукава ниже, протягивая для рукопожатия наполовину завёрнутую в плотную ткань кофты ладонь. Новые знакомые лишь хмыкают, но руку жмут сразу и уверенно. Тепло.       Минхо и Чан — люди хорошие, и компания их приятна, но Сынмин в чужие глаза смотрит редко, теребит рукав и не заводит светские беседы, предпочитая отвечать на вопросы, вместо того, чтобы начать разговор самому; больше слушает. Они встречаются в перерывах между учёбой на просторной территории университета, вместе обедают или бездумно бродят по спортивному полю, чтобы только убить время; порой Сынмин явно ощущает, как печёт на руке надоедливая, кровавого цвета лента, требуя к себе внимания, но стискивает зубы и смотрит под ноги, участливо кивая.       Иногда, сидя в умиротворяющей тишине своей комнаты, Сынмин неосознанно прокручивает лоскут вокруг запястья; пальцы мелко подрагивают, когда касаются свежих шрамов — сколько бы времени ни прошло, кожа, кажется, навсегда останется в этом месте слишком чувствительной — и роняет скопившиеся в уголках глаз солёные капли на кривую багровую полосу. Если бы только слёзы могли исцелять.       В один из вечеров, когда своей маленькой компанией снова собираются вместе, они смотрят нашумевший фильм. Минхо предлагает ему напиток, тянет руку, чтобы передать высокий стакан, и тогда Сынмин замечает его — неровный, словно наспех перерезанный тупым зубчатым ножом, край торчащей золотистой ленты. Резко поднимает взгляд на чужое лицо и находит, как старший внимательно изучает его выражение, ждёт чего-то, медлит долгое мгновение, а затем губы Минхо вытягиваются в тонкую ниточку, их уголки едва заметно опускаются, и он отводит глаза.       Сынмин привык утопать в своём бушующем море в одиночку, не имея рядом никого, кому мог бы во всех пугающих красках рассказать, как неистово жжёт, чешется и с тупой болью тянет плоть под алым лоскутом, как хочется разрезать и забыть о его существовании, какими бы ни были последствия.       Даже спустя пару дней перед глазами стоит грубый край золотистого материала. Сынмин гадает, что чувствует Минхо. Схожи ли эмоции старшего с теми, что испытывает он сам. Горит ли след под полоской так же сильно, как у него. Откуда на такой прелестной, изящной, благородного цвета ленте столь безобразный след.       Это происходит само собой. Сынмин и Минхо вместе возвращаются домой после вечерних занятий, минуют улочки парка, освещённые редкими фонарями, когда Сынмин в очередной раз, слушая хёна, нервными движениями трёт руку под рукавом, чешет до красных полос — просто по привычке. Минхо вдруг останавливается, привлекая к себе внимание. Мнётся с ноги на ногу, но в глаза смотрит решительно; сокращает образовавшееся между ними расстояние и осторожно протягивает ладонь в немой просьбе. В лицо всматривается заискивающе, даёт право отказаться, но Сынмину почему-то не хочется. Ему кажется, он без слов понимает, о чём его просят, тяжело сглатывает и поправляет лямку свисающего с плеча рюкзака. Ладонь в чужую вкладывает неловко и боязливо, будто опускает на раскрытую пятерню своё окровавленное, трепещущее и лихорадочно сжимающееся сердце. Минхо бережно закатывает рукав и осматривает запястье, глядит в глаза сочувственно, аккуратно вертит руку в стороны, изучая, а затем легко дотрагивается до безобразных штрихов кончиками пальцев.       Тепло.       Сынмин привык, что любое прикосновение к огрубевшим наростам причиняет если не боль, то неприятное ощущение. Теперь он чувствует лишь лёгкое покалывание, пока старший с чужого немого дозволения неспешно водит пальцами под лентой. Это непривычно, это доставляет лёгкий дискомфорт, и по коже будто проходят сотни электрических зарядов, отчего Сынмин дёргает рукой. Глаза Минхо, что сразу находят его собственный взгляд, широко распахнуты и переполнены волнением, зрачки подрагивают, и Сынмин готов поклясться, что в чужих бездонных океанах он видит тысячи осколков взорвавшихся звёзд; они не такие яркие, но они есть, и манят своим светом. Минхо быстро моргает, и Сынмину кажется, будто звёздная пыль мерцает на его длинных ресницах, оседая на смуглую кожу, а кончики ушей пылают румяным рассветом, знаменующим начало чего-то нового. Сынмин слабо улыбается, на что старший сразу успокаивается и, заботливо очертив некогда обезображенный лоскут, напоследок приглаживает между пальцами выбившиеся и вытянутые нити.       Они видятся чаще, смеются громче и разговоры ведут более длинные и глубокие, делясь незначительными деталями из жизни, но как-то так выходит, что для обоих каждая из них ценна и удивительна.       Минхо методично и без особого нажима надламывает твёрдую скорлупу защитного панциря младшего по маленьким кусочкам; не позволяет больше Сынмину терзать нежную плоть, каждый раз предупредительно накрывая чужую руку своей мягкой ладонью, пальцами забирается в просторный рукав, словно кот под пушистое одеяло, бережно касается шёлка, проскальзывает под него и нежно оглаживает затягивающиеся рубцы.       Однажды Сынмин обнаруживает, что в своих потускневших глазах он видит неясный, переливающийся золотистый свет, шрамы на руке беспокоят его не так сильно, и безобразные в прошлом концы ткани, по-прежнему выглядывающие наружу, кажутся ровнее, аккуратнее, и Сынмин вспоминает о ленте на старшем. Сынмину кажется, что их цвета сочетаются приятно. Веют теплом.       Сынмин просит разрешения взглянуть на неё, коснуться, подарить ту же ласку. И под удивлённый взгляд старшего он, прикрыв глаза, легко и целомудренно прижимается губами к давно зажившим, побледневшим и почти исчезнувшим рубцам на чужом запястье. Пропускает струящийся шёлк между пальцами, наслаждаясь его мягкостью и гладкостью, вкладывает благодарность в каждую оставшуюся под устами невесомую бабочку. Смотрит прямо в глаза доверчиво и улыбается открыто, больше не прячась.       Они глупо хохочут, когда неловко пытаются завязать маленький бант из огрызков лент, сцепляясь пальцами, и любуются результатом, когда им это удаётся. Он неидеальный, неровный, несимметричный, но им нравится. Приглаженные кончики служат разноцветными хвостиками по двум сторонам, в то время как петли окрашены обратными цветами, а узел переплетает в себе алый и золотой.       Сынмин был уверен, что в его глазах не горят яркие звёзды; не зажигаются новые и не мерцают рассекающие необъятное пространство кометы; не рождаются галактики и не таятся Вселенные. Но, быть может, ему лишь не хватало ниспадающего на него сияния, чтобы разглядеть их в беспросветной темноте.       Рядом с Сынмином Минхо светится ярко, подобно не опаляющему светилу, когда осыпает его трепетными поцелуями и оставляет на чужой бархатной коже крупинки звёздной пыльцы.