Молитва

      Степное марево, раскаляя воздух, затягивало поляну душным, дрожащим куполом. Сухая, выжженная дотла трава пригибалась к земле, будто в последнем поклоне. Грудь обвила колючая проволока — каждый вдох обжигал лёгкие, словно кипятком.       Пальцы задрожали. На мгновение показалось, что кожа вскипает, вздувается и лопается, как перегоревшая нить накаливания. Нил стиснул зубы, прижал ладони к щекам — прохлада кожи отрезвила. Лишь шрамы. Белые, неровные, как страницы дневника, исписанного чужими руками.       — С чего ты взял, что хоть что-то значишь в моей жизни, Нил? — карие глаза вспыхнули холодным огнём. — Кто тебе сказал, что ты для меня особенный? Не неси ерунду.       Мир вокруг начал распадаться — растворяться, как дым, оседать серой золой на плечи.       — Неужели ты и правда верил, что я могу любить тебя? — губы искривились в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.       Нил сходил с ума. Где-то внутри забилась, запутавшись в рёбрах, тревога. — Эндрю… — голос сорвался, разрезая воздух, как ржавая проволока.       — Мне плевать. На тебя. На всю эту игру. — Взгляд скользнул по нему, как по вещи. — Ты просто надоел. Слова вонзились глубже ножа. Запястья вспороли сами собой — кровь хлынула на выжженную землю, как будто траву и вправду можно было окрасить в другой цвет.       — Глупый Натаниэль. Я никогда не любил тебя.       Боль сковывала, как стальные тиски. Странно — он ещё не рассыпался в прах. Не исчез. Лишь чьи-то невидимые пальцы ползали по спине, оставляя за собой следы ржавых царапин.       Губы шептали имя. То самое. Заноза, вбитая в самое сердце.       Кровь цвела на запястьях алым узором. Сознание плыло. Грудь пылала, словно кто-то прижал к ней раскалённое клеймо. Надежда раскрошилась — лёгкий, ядовитый пепел на языке.       — Нил, отдай мне ключи. Молитва таяла на губах, как воск. Ноги подкосились — он рухнул на колени. Грязь прилипла к джинсам. Сердце билось как птица, разрывающая клетку.       — Это была просто игра. А ты мне надоел. Забудь.       Кожа горела, словно к ней прижали паяльник. В ушах звенело, кровь стучала в висках. Листья шептались, как змеи. Небо разверзлось — дождь хлынул, как кровь из вскрытой вены.       — До-ста-ло, — прошипел Эндрю. Глаза тлели, как угли в пепле.       — Сгинь.       Губы обгорели от молитвы. Воспоминания грызли, как старые шрамы, которые никогда не заживут.       — Ненавижу.

      Мир поплыл.

— Нил! Ты в порядке?       Голос ворвался как удар. Дэн трясла его за плечо. Комната. Общежитие. Потолок. Никакой крови.       — Всё... хорошо. Просто сон.       — Что тебе приснилось?       Горло сжалось. Кадык дёрнулся. Шрамы на запястьях были белыми, мёртвыми. — Всё в порядке, Нил?       Матрас прогнулся под весом Эндрю. Тёплые ладони прикрыли мокрое от пота лицо, пальцы вцепились в скулы — слишком крепко, чтобы это можно было назвать лаской.       — Это был всего лишь сон. — Голос Эндрю звучал ровно, но в уголке рта дёргалась едва заметная судорога. — Ты лис. Твой отец сгнил в земле, мать тоже. Большие пальцы провели по выступающим костям, будто проверяя: цел ли он ещё. Искали в потускневшем взгляде хоть каплю осознанности.       — Скажи, что любишь меня. Эндрю замер на мгновение. Его глаза — два темных омута — метнулись по лицу Нила, выискивая что-то в морщинках у глаз, в дрожи губ.       — Я люблю тебя, Нил. — Шепот обжег кожу горячим паром, прежде чем мягкие губы коснулись виска — легкое, почти невесомое прикосновение, будто боялись раздавить хрупкое создание в своих ладонях. И в этот момент имя в груди Нила зазвучало громче, чем все молитвы мира — священный набат, разрывающий тишину между ударами сердца.