Я тоже когда-то был самоубийцей

Кап. Звук падения воды на кафельную плитку отдался в ушах гулким эхом. Кап. Он не мог понять, что именно так ужасно воздействует на его слух. Пытался оглядеться, но голова была такой тяжёлой, что он боялся приподнять её над краем ванны — казалась, шея сломается под весом. Все мышцы в теле будто атрофировались, и только руки были напряжены до боли, до побелевшей кожи на костяшках, до судороги в кистях. Усилием воли он смог подняться и мельком оглядеть ванную комнату, прежде чем пальцы соскользнули с бортиков с характерным звуком стука ногтей об акрил, и он рухнул обратно в помутневшую воду, спиной ударяясь о гладкое дно и на несколько секунд переставая дышать. Боль была нестерпимой — но он уже не понимал, где именно болело сильнее. Она была везде — как дым пытается просочиться в каждую щель, что найдёт, так и эта блядская боль наполняла его разум до краев, выплёскивалась наружу, пробиралась сквозь лабиринты мозга и оседала в первых морщинках на лице, в проборе волос, на потрескавшихся уголках губ. Кап. Он издал хриплый раздражённый стон. Поскорее бы. Этот звук будто бы гнался за ним. Никогда ещё капли не падали на пол настолько громко, словно каждая из них параллельно ударяла кувалдой в барабанные перепонки. От этого гудела голова — будто гонг. Или не от этого. Он уже не понимал. Он переводил глаза с одного объекта на другой, не разбирая, что видит перед собой, потому что всё двоилось и вызывало рвотный рефлекс, раздражая вестибулярный аппарат. Почему же так долго… От боли уже начинало тошнить: она шла отовсюду. Тогда он потянулся, почти не чувствуя онемевшую руку, с третьей попытки сжал пальцы на пузырьке с таблетками, что стоял на полочке, и вытряхнул несколько себе на ладонь, просыпая половину мимо. Они булькнули, скрываясь в толще покрасневшей мутной воды и падая на дно. Он проглотил уцелевшие, ничем не запивая, и просто лег, позволяя воде покрыть его тело. Голова была на поверхности, не затрудняя дыхание, но легкие все равно будто наполнялись медленно затвердевающим цементом. В ушах, находившихся под водой, стоял шум, не позволявший слышать что-то из внешнего мира. Он лежал, чувствуя, как таблетки действуют и медленно погружают его в ватное состояние. Тело будто стало сахарной фигуркой и по сантиметру таяло, крупинками оседая в окровавленной воде. Сквозь нарастающий шум он вдруг услышал хлопок двери и испуганный вскрик. Нет, пожалуйста, нет. С трудом поднял отяжелевшие веки — так хотелось снова закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Спутанные чёрные кудри прилипли к лицу и мешали обзору. Она не должна этого видеть. Так почему же она здесь?.. Он, чувствуя, как холод мерзкими мурашками расходится по коже и вдоль позвоночника, вдруг ощутил такую зияющую пустоту внутри себя, что ему стало совсем все равно. Она была почти осязаемой, как плотное нечто, ком, давящий на ребра и заполняющий всё пространство, предназначенное для воздуха. Он вспомнил, зачем он здесь, и вновь с тоскливым ужасом осознал произошедшее. Её больше нет. Всё остальное не имело смысла. — …боже мой, зачем, зачем, что ты сделал? — сквозь густой туман мыслей до него донесся испуганный женский голос, переходящий на крик. Она, опустившись на холодную плитку и игнорируя боль в коленях, начала судорожно набирать номер на телефоне. Мобильник вдруг выпал из её трясущихся рук, и звук удара об пол оглушил его, рассыпая сознание в крошку. Он застонал, жмурясь и вновь чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Свет ослеплял, звуки оглушали. И эта боль, господи, да что же так сильно болит? Ещё один стон сорвался с его пересохших губ. — Сейчас, потерпи, они приедут… — её рука легла на голое разгоряченное плечо, и ему захотелось кричать — но он не мог: легкие были заполнены цементом почти до краев, не получалось даже глубоко вдохнуть, казалось, воздуха не хватает. Он попытался приподняться, скользнул рукой по стенке ванны, оставляя кровавый след, и изнеможенно рухнул обратно. — Нет-нет, лежи, пожалуйста! — она снова почти кричала, боясь любого лишнего движения. Он раздраженно наморщил лоб, расслабляя мышцы и чувствуя, как в горле встает ком слёз. Сил плакать у него не было. Но вдруг послышались всхлипы со стороны. Она. Как же он от неё устал. Он подумал, что лучшим способом пережить эти мучительные минуты будет просто уснуть — но как только он начал погружаться в эти волны сладкого, притягивающего сна, она снова потормошила его за плечо. — Нет, милый, не закрывай глаза, прошу тебя, не уходи, будь здесь со мной, — она взмолилась с таким надрывом, что ему всё-таки стало жалко свою жену, которая любила его без памяти, и он заставил себя терпеть, глядя на неё сквозь дымку. Глаза закрывались почти против его воли, но он тщательно пытался это контролировать. — Ну зачем, зачем, что я сделала не так, почему… — он смотрел, как она заламывает руки, вытирает слезы и задыхается от всхлипов. Он уже не мог сообразить, как бы получше ответить, и просто выдал первую мысль — в надежде, что звук его голоса придаст ей сил. — Извини, — сквозь плотный кокон боли и отчаяния, что окутывал его целиком, пробился его хриплый голос. Прежде, чем она успела ответить, он лишь покачал головой, вызывая новый поток слёз. Ему и правда было стыдно, что ей пришлось увидеть его в таком состоянии — он рассчитывал, что она узнает уже после. — Почему она ушла? — вырвалось вдруг у него почти против воли. Она вздрогнула, хватая его за руку. — Кто? Что случилось? — Она… Почему она оставила меня? — ему позволили говорить, и он уже не смог бы остановиться. Он видел её испуганный, непонимающий взгляд, и так не хотел смотреть, но заставлял себя. — Она знала, что я люблю её, тогда почему… — Кого? — голос девушки снова дрожал. Весь её мир рухнул в ту же секунду. Но он этого не понимал — он её уже даже не видел. Закрыв глаза, он погружался в туман, подобный сахарной вате, разглядывая черты её образа в темноте, освещаемой луной. Она стояла неподалеку. Он как наяву видел светлые пряди её волос, небрежно спадающие на плечи, видел её хрупкую фигурку, которую хотелось прижать к себе, чтобы никто не посмел сделать ей больно, а потом она подняла взгляд — и он ощутил, как его закручивает в воронку этих глубоких синих глаз. Он тонул. В ней, её глазах, своих чувствах, этой боли, виновником которой она была не в последнюю очередь. Он до сих пор не понимал, как это произошло, что он так влюбился. Первый успешный контракт с издательством обернулся крахом, потому что он, не дописав книгу, погряз в самом себе и не мог прогнать из головы одного из персонажей. Она везде была с ним, буквально преследовала: когда он писал главы, она сидела рядом, поглаживая по плечу, когда ехал на работу — сидела на соседнем сидении, когда ужинал за столом с женой — стояла возле столешницы и, улыбаясь, потягивала вино из бокала. Сначала это раздражало. Потом он привык. А после захотелось сделать её более реальной, более принадлежащей к вещественному миру — и он начал употреблять, удивляясь, как хорошо затяжка самокруткой помогает оживить девушку. Но она умерла. Просто бросила его, оставила один на один со своими чувствами, с отвратительным реальным миром, с полынной горечью потери. А сейчас снова видением стояла перед его взором. Такая красивая. Такая недосягаемая. Но оттого — только сильнее щемило сердце, настолько родной она казалась. — Пожалуйста, лежи, я сейчас открою дверь врачам, они помогут, — сквозь пелену галлюцинации прорвался голос жены. Он медленно кивнул, ощутил горячий поцелуй на лбу и затем услышал её быстрые шаги. Спустя минуту, тянувшейся для него как бескрайняя вечность, в ходе которой он смотрел на свою любимую, в ванную вошли сразу несколько человек. Дальше он слушать не хотел — хотелось к ней. И он перестал сопротивляться одурманивающему сну, просто расслабил тело и погрузился в него, заставляя голоса и шум отдаляться, будто их уносило вихрем. Она подошла к нему, встревоженно опуская ладонь не скулу. Она никогда ничего не говорила — говорил только он, но сейчас у него и на это не было сил. Поэтому он просто притянул её к себе, они легли вместе, и в её объятиях он, ощутив, как накрывает умиротворение и совсем отступает боль, смог расслабиться и забыться.