Пропавший с вестью

Почему ты ушел? Почему ты оставил? На сколько, куда ушел? Или же умер ты? Сезар ненавидел всё связанное с толстовками. Эта мешковатая одежда была тем куском дерьма, на который без слез не взглянешь. А ее текстура отвратна и вы ни за что не переубедите его. Причин он для такого мнения тоже не найдет. А родинки? Исчадие ада на теле людей, вызывающий опухоли или они сами станут вашей личной болячкой. Не дай бог, однажды увеличится или зачешется, паника накинется на тебя с головой. И не важно, что с этим бороться легче простого. А дылд кто любит? Особенно насмехающихся над твоим мелким ростом, словно один ты такой особенный. И не важно что Торрес невзлюбил лишь одного «великана». Просто дайте знать, если увидите человека со всеми этими отвратительнейшими качествами, Сезару. Он еще уточняет, что этот уродец должен быть парнем, с любовью к темным тонам, точно-точно в серой толстовке и смотрящем на небо, только потому что представляет там бога. Торрес примчится без замедлений и сломает негодяю пару лишних ребер. Только дайте знать! Только дайте знать…

***

Веселые денечки в Манделе закончились после прошедшего рождества. Тридцатые числа оставляли послевкусие кристаллического навоза, выплывающего из куч снега. А причиной всего происходящего — погода, нетерпящая долгих залеж снежинок и льда. Поэтому сегодня горожане топчутся по лужам или плавают в целых озерах, выбор у них, увы, невелик. Плюсовая погода сияла своим предшественником — солнцем, навязчивыми лучами не прогревала плечи людей, лишь мигая надоедливым залпом света. Ничего не видя и не слыша, точно опираясь на свои ощущения и руки, все пытались добраться в рань до работ, школ и садов. Водители затрудняли друг другу положение и чуть ли не врезались на каждом метре в соседа по трассе. Деревья страдали от раздетости, растения не пили, не ели, вели в общем здоровый образ жизни, а животные резвились в лесах, иногда перебегая улицы в поисках еды. Те же опасные лисы, волки, еноты, хотите медведей? Еще и медведи. Они были самыми настырными в поисках еды. Вокруг таяла не одна зима, гуляло чувство тяжести, но и одновременно на душе легко-легко, будто пушинка осела на предательски ранимом сердце. Сезар шаркает ногой, топчется на месте, перед полосой препятствий, не зная пытаться ли без увечий дойти кратким путем или нет. По итогу он перешагивает огромные лужи, растягивая связки на ногах, но не жалеет ни капли, пока что. Боль наступит завтра утром, а сегодня можно и потерпеть жесткие ощущения снизу. Оглядывается в поисках прохожих, но находит одинокие трупы снеговиков. Растаяли бедняги. Ему это напоминает детство — пору, когда заботиться можно о себе да о друзьях и наплевать на окружающих взрослых. Они не поймут его веселья, сейчас же Сезар не понимает как так можно насмехаться над детьми. Старались ведь, силы вкладывали и видели в леплении круглого друга смысл. Как он когда-то. Торрес нечитаемыми глазами упирается в землю. Сезар не самый лучший кандидат на писателя, ведь описать эстетичную сторону городишки становится математической задачкой. Два плюс два уже равняется в ответе пять, а ему остается придумать решение ведущее к числу. Красиво, да, бесспорно, но его ноги мокрые, туфли давно не сверкают лаком, а затоптаны предвесенней грязью в декабре. Смотреть после этого на мир без пессимизма становится невозможным. Раздражает любое легкое дуновение ветерка, лай птиц, чириканье собак и обезумевшая в стрессе кукушка. Его кукушка разумеется, ни одна же птица гавкала среди зоопарка? Сигарета, погасшая так не вовремя, пока он стоял и думал, бесила и конечно атмосфера обычного буднего дня, не меняющая ни его жизнь, ни чью либо больше. Подход к зданию становится приятным сюрпризом и Сезар плюется в воздух очередной затяжкой никотина — на последок. Портить святой вид вокруг пристанища небесного наказание, за которое Торресу должно светить не десяток лет или сотни, а неблагоприятная дорога в ад. Церковь возвышается статной фигурой, словно живая девица, восхваляющая свое убранство. Блеск ее от солнца, только красит здание и придает богатства, красоты в непроглядном сером дне зимы. Ее крыша с каждым шагом удлиняется и Сезар с невольной улыбкой рассматривает верхушку. Без ясных на то причин проделывает невидимую дыру взглядом и останавливается, чтобы собраться перед многочасовой службой. Не ему позорить Бога. Не ему бояться казни. Легкие распирает медный холодный воздух и нос щипит от ощущений мерзлоты в «теплую» погоду. Его привычный вид не состыкуется с обычными джинсами и теплым свитером, но Торрес и не хотел становиттся заложником образа «верующего» покрайней мере на этот новый год. Сара такое не любит. Напоминает ей много чего, о чем спрашивать Сезар до сих пор побаивается. Самому страшно уколоться о действительность и насильно напомнить о произошедшем инциденте. Деревянные двери, скорее схожие с воротами по сей день дивили «добрый» народ, уходящий чуть ли не после заката. Сияние выгравированных узоров и серебряных вставок впечатляло прохожих и руки Сезара часто тянулись подержаться не за обычные ручки из смешанных металлов. Завитки сделаны умелой рукой, а кресты выцарапаны с определенной любовью к Всевышнему. И Сезар этого вожделения не разделял. Сезар так же любил носить деревянные «украшения» на шее здесь. И дома, и на улице и пока спал, тоже мог. Самоделка указывала его кумира, то к чему он стремиться всё свободное время. -От чего шея отвалится быстрее-. Она, потрепанная временем, волнуемыми всем пальцами и нервами. -Углы тупые от встречи со стеной-. Церковь без проблем впускает последователя, не пытаясь утяжелить и так тернистый путь сюда. Даже на машине было б хуже, но авто в ремонте, а такси сейчас… в ауте стоят, в пробках. А ему быстрота, а не удобность кажется лучшим средством. Силе поддается дверь, и отец Торрес входит в свою обитель с полной уверенностью, что отличный день — сегодня и под вечер посетить старый дом Хитклифов будет удачной идеей. Вечеринка двух старых друзей, винцо и грязный разум, настроенный на веселье. Чтоб не вспоминать и не запоминать. Приветливая тишина, приглушенный свет и пустые скамьи. Приятная полумертвая атмосфера до прихода первых посетителей. А еще здесь Сезара не достанет навязчивое слово незнакомца. Шепот, доводящий до мельчайших шелушений и мурашек на намучавшейся коже. Черные руки теней и алые глаза заместо белых глазниц альтернативов. Никто не тронет. Не прикоснется и не заломит руки, обрушая надежду на спасение. Телефон не попадет не в те руки. Монолог не обрушит сознание, и Сезар не сдадится в руки отчаяния с тупым кухонным ножом. Горло до сих пор болит. Вальс теней в углу и Сезар шарахается дальше вглубь помещения. Показалось. Руки, схватившиеся за карманы штанов опускаются с непоколебимой дрожью вдоль бедер. Вдох-выдох. Торрес не тот сломленный юноша, которому нужны крепкие объятья и слова посвященные лишь ему. Он прямо сейчас один. И до сих пор живой в кошмарной клетке, о кой не предупреждал никто, кроме самих чудовищ. Взгляд проходится по общей обстановке. Все казалось бы идеально, чистые полы и стены, иконы блестят без света и жаловаться Сезар не должен. Но эти глаза. Эта ложь, о ней они знали и бежать от них бесполезно. Не убежит, не спрячется и никто кроме него не услышит пронзительные крики мертвецов, падших ангелов и других свидетелей скрытой правды. — Грешник! Сезар хлопает дверью и шипит от громкого звука. Темнота. Тишь. Оставили на время больную голову. Отдельное помещение для переодеваний встречает тусклым светом из окна и скачками пыли. Паутина свисает с шкафов, и Торрес всё забывает о том, что это комната всё так же находится в церкви. Уютная в своей заброшенности она закрывает брешь идеальности «святых». Но никто кроме них не знает о нем. Рой муравьев проходятся по соседней к Сезару тумбочке и отвращение подступает к рациональному решению — побыстрее приступить к работе. Тем более знакомый звон раздается вверху и Сезар надевает одним махом рясу. Спешка, бег и улыбка не сходит до выхода на улицу. Отец Торрес вышел на службу

***

Ему это не нравилось. «Это» — понятие растяжимое, но только так мог обозначить все нелюбимое Сезар. Библия его не привлекала, воскресенья Сезар с удовольствием тягал в домашней тишине, ведь все уходили молиться, а заместо крестов Торрес хранил детский браслет Хитклиффа со своим неправильным написанием имени. Вся чушь про кого-то сверху пролетала мимо ушей, а родители не противились желанию сына быть дальше от веры. Ребенок же, потом образумится. Не образумился. Мутные лица. Руки поколебимы. Волосы липнут стеной, а пот омывает тело жестким душем бессердечия. Душно. Сезар выдерживает нервотрепку уже два часа и без устали рассказывает проповедь. Книга перед ним оборванная вся, будто старая и тягали ее много-много раз. Но эта святая книга показывает образ жизни каждому святителю, поэтому она в его владениях. То есть эта книжка нн собственность церкви, поэтому Торрес в гневе позволял себе многое. Кинуть в бетонную стену, топнуть по ней ногой, облить кофе. Высота и расстояние до пришедших не дает им рассмотреть самый главный их памятник в жизни. Лежащий на закрытом пьедестале души он обременял их тяжестью страниц и заповедей. Брал чужие мнения, мысли в крепкую хватку некой «справедливости», укрывая нахальную жестокость среди типичной доброты. А если б увидели ее состояние в руках «святого» им не поздоровилось бы. Даже Сезар сейчас смотрит не с безразличием, а с злой усмешкой на пятно посреди текста. Сезар запинается на конце предложения, но успешно продолжает дальше. Никто не оглянулся, не помотал головой, не посмотрел с осуждением. Ничего. Все заняты в своих головах, склонив лбы к сомкнувшимся ладоням. Погруженные в себя. Не будь Отца Торреса всё бы так и осталось — молчаливая толпа, летающая в своем пространстве, в своих просьбах, мечтаниях. Уголок губ неестественно едко поднимается и так же с прытью опускается. Мимолетное движение, но Сезар ощущает его не секунду, не две, а весь оставшийся день. Если Сезар выживет, а ему придется, то по приходу домой он подогреет огроменную пиццу и сам ее съест всю. Делиться ей не хотелось ни с кем и примерно так же себя чувствовал Торрес, когда его расспрашивали о старых временах. Где при упоминании его имени всегда была приставка с чудаковатым парнем. И возможно раньше это смешило или вызывало тепло, но сейчас отторжение. А через час замешательство.

***

Всё кончилось. Сезар передал следующую партию россказней божьих для другого отца, поэтому теперь Торрес мог расслабиться, никакой он там ни отец. Связи между ними нет. Но яркая вспышка на сознание и поворот происходит самим собой. А столкновение с неопрятной чужой курткой вызывает диссонанс. Глаза все же приподнимаются и Торрес понимает, что тот неместный. Весь город в лица знает, а перед ним странный тип, не похожий ни на одного хорошего дельца. Сезар ради приличия улыбается и скрещивает снизу руки, иначе дерганья раскроет. — Что-то случилось? — Потуги говорить провальны — в горле просторы сухих пустынь. Сезар облизывает губы, как только можно незаметней и ведет руками по затылку, поправляя кудри. Ботинки у незнакомца старые — царапины выдают старость сапог. Зацепиться бы ему за деталь, чтобы не забыться в блужданиях по мнимой мысли, что что-то не так. Не всё так стабильно в его прошлом и жизни, чтобы не напрячься в эту минуту, — Чем то могу помочь? — Ох, точно, извините меня за столь отвратные манеры, — Сезар с расслабленностью продолжает, невидя перед собой врага номер один. Если не приступают сразу к делу то и ладно. Главное, чтобы не спешили отсюда уходить. Но почему то на долю миллисекунды промелькнул завиток мысли, что перед ним кто-то знакомый. Более чем незнакомый и невнимательный взгляд уступает заинтересованному, сфокусированному, — Мое имя- — Сезар Торрес, — Жалость. На Сезара в этот момент направлены глаза, полные жалкого сочувствия и конечно же не к нему. Торреса зобит и он пытается оттяпать свои руки до состояние полусмерти. А то все расскажут и покажут кому-то далекому от его переживаний. Кому это надо? — Так вы слышали обо мне, — Утверждение режет уши. Сезар никакая-то там поп-звезда. Наврятли о нем рассказывали, но легче проблему скинуть на плечи неизвестности. — Мы знакомы. Точнее всегда знали друг друга, — Только в этот момент Сезар обращает на голос внимание, на вид весь, а акцентированная щетина на лице напротив подсказки совсем не дает. Хрипотца напоминает о чем-то, но сам он не понимает, что именно. Его собственный голос или просто внезапно вставшего человека. — Вееерно? Мхм, извините меня, но я мало чего могу вспомнить из юности, возможно я и вас к сожалению забыл. Ложь Наглая ложь Словно такое привидение можно забыть и выбросить из разума навсегда. Лживый кусок дерь- Треск. Пол разваливается под ногами и Сезар пытается держаться на плаву, но лодка скидывает его с новым приливом волн. Не удержится. Но на самом деле это внутри оборвались ниточки, шрам раскрылся, почему-то раньше времени, так как начинать надо было минуту вперед. — Ваше имя.? — Марк. Я Марк Хитклифф. Секундная стрелка перешла рубеж конца. Так что Сезар не ошибся. В следующую минуту он должен удивляться, злиться, беситься и истерить. Но его спасает еле держащееся самообладание. Проживет до второй. Рука пропадает в длинных рукавах. Прячется как может, но вот не получается никак. Перед страхом всей жизни не надышится. Прямо смотрит и не видит. Только и знает эти родинки, неуверенные потуги мириться и неопрятность к себе. Жалость. Одна сплошная череда волнения о нем. Несправедливо! Сезар ненавидит чувствовать это. Оно зыблется внутри, кувыркается, совершая вместе с сердцем тысячу кульбитов, но никогда не оставляет в Торресе хоть каплю счастья. Пустое отчаянье и нервный шёпот — чужой — в мыслях. Жирное помешательство на слове правильный и доскональное желание взметнуться перед самим собой на вверх лестницы. Но для начала пройти путь в тысячу миль. Без Марка он не прошел ни дюйма. Ни одного. Падал, полз, но терялся в лихорадке мозга. Урод На языке много чего вертелось, но не выходило наружу. Другие не получали весточку с острого языка. Ведь отправитель был и получателем. — Это что, пранк? — Что? — Не будь дурачком, ты слышал меня! — Злость, подавляемая грустью вырывалась в слова. Задохнуться от тяжести носимой боли — лучший вариант перед козлом отпущения, непонимающим, что эти слова значат много. Очень. Чересчур. Сезар не успокоится, пока не разъяснит, — Я, конечно, спокойный человек, но терпеть неуважение ко мне не буду. Я вас попрошу покинуть помещение и чем быстрее, тем лучше для вас. Кипит, бурлит, грохочет, борется, взрывается, хохочет. Сезар не может. Внутри него какофония ни из звуков, а молчаливых силуэтов масок, изображающие кучу эмоций заместо него. Одна грусть чего стоит с опустошенными глазами и открытым в немом говорение рте. И всё продолжается цикличная подборка заложников стрессовой ситуации. Злится, крошит, ревет, ломает, душит. И Сезару дурно от стольких подборок «синонимов» к простому «страх». Все разбрасываются им направо и налево, а паника захватывает, когда ты действительно испытываешь эффект опасности. Паранойя вслед за этим отлично бьет носом об стол самоуверенных ребят. Возит по вмятинам от кулаков, от других таких же носов и щек, а после ожидание — добивочка, от которой начнешь оборачиваться. Эхо. Глухо. Тонко. Внутри рвется пленка и плотину сносит вслед за мелкой паутиной. Выплывает что-то более легкое на подъем — агрессия. — Сезар, я… — Я бы никогда в своей жизни- Нет. Сезара несет неупивающейся волной к «Марку». Ближе, все ближе. Примкнуть, слиться, чтоб больше не было того дерьма. Забыть, забыть как страшный сон 1992 год, эти шестнадцать лет. Закрыть на замок, а ключ проглотить стоящей напротив пропаже и возрадоваться. Плясать до утра, рассказывать байки, рассказывать и рассказывать, рассказывать и- -не шутил над таким как это. Мак. Самое то для наркоманов. Не зря запрещен во многих странах, но однако его цветение не только на запах прекрасно. Сезар застал когда-то. Он ничего не помнит, но во снах детских заседал луг. В начале зеленый-зеленый, а моргнешь — ярко-ярко красный. Как кровь. Сезар иногда думал об этом. О чем? Что мак вырос там, где упала капля крови. Густая, маленькая или почти невидная неважно, цветок посетит место своим корешком. Так однажды на месте навсегда уснувшей совы, проснулся малюсенький друг Торреса — мак. И дружили они день, пока не разлучил их хулиганский ботинок одного из шустреньких соседей. — Ах… Кулак чесался, а уже перестал. И слезы льются рекою, словно косы истоков жалости Сезара к миру. Особенно к Марку. Щека испачкана, но проблема состоит скорее в ушибленном (или сломанном?) носе. Или в глазах расширенных, почти заполняемых всю радужку зрачком. И это не симпатия нет, это кажись то, что Сезар никогда не хотел видеть в близких к себе. Вина Вот поэтому Сезар и искал этого придурка. Угробит же себя на почве конфликта Марк, а не он. Просыпается внутри не спокойствие, нет. Буря поднимается как говорят, а Сезар ощущает ни лавину, ни цунами, ни землетрясения, ни ураган, а новые слезы. Твердые, сухие валуны разбиваются о красные щеки. А стыд замирает зайченком перед тысячу оружий. — Вали отсюда! — Это всё не Сезар. Не он говорит и пальцем грозит что-то внутри затаившиеся до этого самого момента. Что признать с трудом можно. Обида, — Сей-час! Уходит. Убегает скорее, как шавка поджимает уши и хвост. А смятая дорожка меж скамей показывает все быстрые шаги побега неудавшегося друга. — Твою мать… ПРЕКРАТИ РЫДАТЬ Что? Сезару не только привидения видятся, но и голоса? Сошел с ума в считанные секунды. Ладонь сжимает руку в импульсивном недопонимание. Ни гнев, ни страх, ни агрессия, ни что-то нормальное, а необъяснимое, словно вселился иной. А журчание шепота, переходящей в крик потустороннего — выносит планку нервов на следующий план — кулак оплетает запястье, а рука сжимается в той же позе, но Сезар отдает все силы, чтобы чувствовать усталость, боль, судороги, а получает неразобранную кучу малу. В ЧЕМ МОЯ ПРОБЛЕМА? Сезар не отвечает. Стынет, как кровь в жилах и прислушивается к полной тишине — все желанные в церкви уважающе заткнулись перед лицом опасности. Или это в голове Торреса? В ЧЕМ ТВОЯ ПРОБЛЕМА Я НЕ МОГУ СДЕЛАТЬ ЭТОГО СНОВА Мигрень. Отчетливая зона биение сотни молоточков, разбивающих грецкий орех в самые последние даты возможного применения. А мозг вытекает розовой жижей на чистый пол. Белые плитки теряют невинность, очерняясь в сходящем с ума отчаянье. Кукла. Сезар двигается по велению ниточек и приказы их не соответствует его. Он хочет ближе, обнять, ударить уже легонько, без сил, но проклятье веры забирает к себе все желания. ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ? Потому что больно! По какой причине люди плачут, кроме как счастья и несчастья. Перед Торресом разыгралась самая настоящая трагедия, а приспешник ее ушел без боя почти. И со стыдом он вспоминает эти глаза, испуганные, больные, одинокие. Один в страданиях, переживаниях, вине. А у Сезара? Торрес точно никому не говорил о себе настоящем, лишь Марку, сбежавшему с места боя. И вина переходит в погоню за освобождением. Пленная собой же, она топчется на месте в смятении и нерешительности. В залу входит приятная девушка, сразу улыбнувшаяся паре людей, а после и самому Сезару. Почти выше Торреса, но всё покажет время, расти ей еще остается точно пару лет. Голоса прекратились. Внезапная идея возникает в голове и хор голос на секунду возвращается. Погружаться в воду с головой плохая идея, как и с душой. В третье измерение, будто попадаешь. — С тобой всё в порядке? — Сезар сказал бы, но Эвелин знать рано о таких чертях. — В полном, — Снова притворник, никакой выборности в профессиях. Надоедает, но выбирать почти неизвестный путь — опасная дорожка, — Зачем пожаловала? И Эвелин так добра ко всем. И ему в том числе. Но усмешка у нее не злая вовсе, с унылостью, с некой злостью точно на недавнего посетителя полицейского участка, и Сезар услышит историю тысячу раз, однако с той же искренностью будет смеяться, хлопать по колену и до слез хрипеть от переполняющей тело радости. И сейчас, выходя из обители отца сего Сезар стал обычным среднестатистическим Сезарем, с непопулярной, но и не редкой фамилией Торрес. В джинсах, очках и с красными щеками. Живой Настоящий

***

Почему ты пришел? Почему не оставил? Насколько пришел ты? Навсегда же? Вопросы заданные на следующий день, за чашечкой бодрящего полусладкого винца в кругу немногочисленных Хитклиффов. Сезар получит ответ. Но спина у правды велика, а такая она для липучек за нею — тайных проблем. Когда они выдернуться сами в самый неожиданный момент — решать их уже поздно.