Dreams

Тёмный коридор хранил в себе былинки прибывавших здесь лиц в серых стенах и скудных видом плакатах. Двери глухо заперты, похожи между собой в безразличном деревянном обрамлении прошлого века. Солнце давно безвестно кануло за тонкую линию горизонта, краски лунного света играли на стекле и рисовали призрачные образы далёких улиц, где когда-то пребывали живые души, дышали, играли на музыкальных инструментах гимн и регулярно посещали собор, расположившийся неподалёку от грозового госпиталя. В здании никого не оставалось, помимо дежурных медсестёр, госпитализированных больных и одного хирурга, что сейчас пребывал в патологоанатомическом отделении для сопоставления симптоматики ныне пребывавших с возбудителями и повреждениями, оставившими свой след внутри омертвевших тел беспробудно спящих покойников, скончавшихся при столь же необъяснимых обстоятельствах. И раскрытие патогенеза было совсем близко, сокрылось внутри черепной коробки, окоченевших пальцев и стеклянных глаз, туманно взиравших на моргающие лампы, что явились единственным источником света в помещении, за исключением отдалённого кабинета местного патологоанатома, где всё ещё играл бледный огонёк керосиновой лампы над письменным столом. В широком коридоре, открывающим виды на отсеки с камерами, бродила в тусклом свете, словно заблудшая душа, фигура доктора, что размеренным шагом обходил около камер и вновь возвращался к письменному столу с тихим и слегка раздражённым бормотанием. Посередине небольшого кабинета располагалась больничная койка с несмазанными колёсиками, что заставляло её временами истошно скрипеть, нарушать вечный покой и будоражить мысль немецкого доктора. На койке покоился сокрытый за нечистой простынёй труп упитанного мужчины с выражением лица, как будто застывшим на фотоплёнке в определённый момент жизни. Рыжеватые кайзеровские усики торчком, толстые губы сомкнуты с явной силой, отчего слегка посинели, некогда багровые щёки слегка округлились, остатки волос беспорядочно ложились на виски и лоб. С момента смерти прошло пару суток. Патологоанатом, доктор Гофман, был совсем не прочь доверить коллеге кабинет на одну ночь, хоть и удивлённый, но он оставил отнюдь не юному доктору своё дело из просьбы и с легкостью покинул хладные стены госпиталя, «нюхать сирень». Чернеющая фигура теплилась у приглушённого фитиля с рентген-снимками в грубых ладонях. Золотистый свет проливался на лице доктора, играл в отражении стёкол пенсне и проявлял туманный взор в свинцовом оттенке. Форма лица могла говорить о мягкости характера в сглаженности черт и едва видимых потонувших в тенях скул, однако мгновенно терялась на фоне птичьего носа с горбинкой, в бледных, влажных морщинках под глазами и выше переносицы, в искусанных от тревоги губах. Взгляд сохранял ясность, но из-за металлического отблеска в радужке иногда смущал смотрящего, погружённого в мелкую волновую дрожь. То сглаживала порою мягкость в приглушённом голосе, что он обращал в приятную монотонность, отчего действовало иногда даже успокоительно и завораживало. Завораживала и чистота в образе, нехарактерно богатая образами жестикуляция. Однажды, в сиреневом саду Герр Гофман с улыбкой говорил о его возможности исполнять роли на сцене и о схожести с одним писателем из Украины, фамилии которого он так и не упомянул по забывчивости. Но, несмотря на аристократичность образа и приятность мысли, его сторонились медсёстры и не очень приветствовали прочие, вероятно, по намеренной скупости и неприветливости в фигуре, наплывающей во время бесед и случайных встреч. По части должности, признавали его превосходство в хирургии. Доктор был невысок, русые волосы зачёсаны назад. Белый халат накинут поверх формы сс с выглядывающими петлицами. Перед ним неизменно снимок, который он наводил на свет и пытался разглядеть нечто. Однако всё безрезультатно, тяжкий вздох и лёгкий шелест бумаг. Он рухнул на подвинутое к столу кресло и погрузился в терзавшие его мысли, плавно утратившие тонкую связь с неразличимыми символами и чертами лиц. Обжигающие губы покрывают поцелуями бесславного доктора, чья омертвевшая мысль блуждает где-то за дверями сырого подвала. Он чувствует от прикосновений немолодого офицера пылающую страсть и привязанность, от него ни на мгновение не отрываются, притягивают к себе в попытке оттолкнуть. Побледневшие глаза готовы сомкнуться навечно, всё тело изнывает от тянущей за металлические крюки боли. Нежные ладони очерчивают контур лица, он лишь поглаживает того по спине и шепчет что-то в упоение, словно находясь в палате со смертельно больным. На миг со стороны вздрагивают всем телом и слегка отстраняются, на доктора падает горький взгляд офицера, губы вытягиваются в тонкую линию. Золотистые волосы слегка сползают на лоб, зачёсанные набок, лицо быстро меняется в образах, словно не находя объяснения состоянию возлюбленного, что до сих пор безжизненно смотрит в потолок и шепчет. Надрывистый кашель прерывает монотонный треск охрипшего голоса. В тёмном подземелье в бесчисленности дышащих отовсюду труб и щелкавших механизмов всё ещё теплилось нечто, что так коробило нутро старого оберфюрера в паре километров над ними, где всё ещё лился янтарный свет на лучезарные улыбки милых дам и господ. Лилась и приятная музыка летнего Нюрнберга из золотистых бутонов почерневших от времени труб, духовой оркестр находил отраду на лёгких и небрежных звучаниях, пока песнь не доходила до пустых подземных помещений и не искажалась в нечто насмешливое и гадкое. Доктор хмурится и наконец отрывает взгляд от металлических изваяний и решает, что завтра же непременно он должен навестить театр. Взгляд свинцово-серых глаз встречается с неизменным выражением лица офицера, где всё ещё теплился огонёк привязанности и желания переломать доктору выпирающие рёбра в попытке объятий. Дыхание прерывается, всё тело пронизывает новая волна пульсирующей боли, угасающей на обратной стороне глазных яблок, фосфоресцирующих образ офицера во внутренний кинотеатр, где преобладающие краски уныло сползают с бледных щек, падающих на образ мягкой тенью скул и нежных костлявых ладоней. Оборвётся ли когда-нибудь сырая плёнка, срываясь с катушки и обрушивая на пустой зал слепую тень, когда на экране, некогда мелькавшим знакомыми образами, частыми помехами и чернильными пятнами, пройдёт последнее прожжённое пятно. Он сознает, как офицеру в чёрном облачении необходима минута слабости в столь безликом и глухом месте, где каждодневно проскальзывает множество невинных жизней и теряется в бесформенной массе тел и воспоминаний. Сухие губы оставляют влажный след на подбородке офицера, а ладони крепко сжимают чужие запястья. Доктор немо просит офицера позволить ему подняться с кресла, поправляя воротник измятого кителя. В лице члена СС что-то вязко меняется и тяжело обрушивается в скованном движение в коленном суставе, благодаря чему доктор поднимается с кресла, так же держа удивлённого за руку. Думаешь ему не достаточно временно воспользоваться твоим телом, чтобы позднее также примкнуть к безликим солдатам, чьи ботинки в унисон ударяются о мощённую площадь? Что-то громко гласило в мысли доктора, что он должен вывести офицера наружу и показать, как мирно плывут облака, как юные дамы шепчутся на мостовой, как стаи птиц взмывают ввысь от дыхания грозных, но близких стен родного Нюрнберга и спрашивает его о матери: «Давно ли ты писал ей? Как часто наведывался в родной дом?» Офицер понурил голову и исподлобья наблюдал за датчиками, доносящими информацию об уровне радиации снаружи, пока его не притянули и вполголоса не расспросили вновь. Офицер приобрёл в образе что-то от юного, совсем ещё слепого солдата, что неподвижно наблюдает за разрывающимися в нескольких километрах снарядами, отчего на лицо наплывает страх и дребезжащее воспоминание о давно, казалось, потерянном. Алые губы шевелятся в неясном очертании слов, пока он не отвечает внятно и отчётливо: «Там, где некогда я проводил свои юные годы и встречал с восходом солнца призрак весеннего благоговения после нескончаемой зимы, остались лишь занюханные временем обломки, если на том месте всё ещё не возвели чего-нибудь. Отец всегда мечтал переехать, мать любила нас и исчезла так же, как и последний летний месяц. Мне бы хотелось знать, где она, и писать письма.» После они единогласно покидают комнату, проходя по узким коридорам с моргающими лампами. Офицер проваливается в воспоминания и податливо шагает за доктором, иногда вздрагивая от прикосновений ладони за спиной, и расплывается в лёгкой, слегка безумной улыбке. Белый халат сползает с плеч и проваливается в тёмное пятно поблёскивающих железными крестами кителей. Офицер замечает образ доктора, теперь облачённого также, что и он, в чёрный солдатский китель с кроваво-красным пятном на правом предплечье, ладонями в белых перчатках он очищает покрытые пылью рукава. В груди ворочается горечь и кровная привязанность, сплетённая с отдалённым чувством вины, отчего офицер в исступлении находит себя на мысли пасть под лезвие и расплыться в луже мёртвых тканей. Миловидное спокойное лицо доктора смещает противогаз с начищенными до блеска стёклами, откуда на него выглядывают те же серые глаза, приводят в чувство и с мягкой улыбкой просят следовать примеру, поскольку выражают крайнее беспокойство за розовато-бледное лицо и механически вздымающуюся от тяжёлого дыхания грудь мужчины. Он не даёт смутным мыслям провалиться вглубь и укорениться средь осознания прочего, мягким движением примеряет противогаз, рассматривая доктора из-под стёкол. Тёмные ремни замыкаются на затылке и противогаз припадает к лицу, на голову накидывают фуражки и спешат по узким коридорам далее, чувствуя на губах и языке предстоящие вспышки света, имеющие вкус подожжённого пергамента. Возгласы и песни обнимают слух и становятся с каждым шагом всё ближе, привлекая офицеров всё выше, к металлическим дверям, к дремлющим в полуденном свете часовыми. Воздух становится гораздо легче, смешанный запах резины и спирта отмирает где-то в стенах, позади. Пальцы в белых перчатках сплетаются воедино, становясь холодным эдельвейсом. Шаг становится гораздо легче, офицеру кажется, что он сейчас уплывёт в холодном потоке света, поэтому он прижимается плечом к доктору и спрашивает его имя. Доктор представляет себя Харальдом и получает взаимный ответ от уже полюбившегося Эрвина. Металлические двери наконец распахиваются и впускают в помещение болезненный свет затянутого полотном перистых облаков солнца.