dandelion seeds

Эола Лоуренс находила утешение в одиночестве. Ей было пять, а она пряталась за маминой юбкой, не желая идти на контакт с другими детьми. Ей было четырнадцать, а она перевелась на домашнее обучение, не желая тратить время для учёбы на глупых одноклассников: дерущихся на переменах мальчиков и плетущих против друг друга сплетни девочек. Ей было двадцать один, а она прожигала свою жизнь, добрую часть проводя в «Доле Ангелов». И даже здесь Эоле было не с кем поговорить — говорило её клеймо: убийца, угнетательница, поработительница. Но заливать свой голод полусухим вином, наблюдая за дебоширами в таверне и вдыхая чудные ароматы пота и перегара, не представляло ей никакого удовольствия. Наоборот, каждый раз рыцаря жутко воротило ещё при входе в таверну. Но всей этой вакханалии было объяснение, и имя ему — Розария. Эола не видела в ней ни сестру, ни убийцу, ни венец правосудия, хотя Роза насчёт последнего имеет абсолютно противоположную точку зрения. Нет, о нет, милая Розария. Будь ты действительно венцом правосудия, то обратила бы внимание на девчонку Лоуренсов, что выбирает проводить каждый вечер в компании алкоголя на соседнем столике от тебя. Но старшей патрульной не нужно было смотреть, чтобы видеть. На подкорке знала, что рыцарь Морская Пена здесь только из-за неё. Чувствовала, как младшая сверлила её взглядом. Ощущала руками совершенно случайные прикосновения. Лоуренс наивно полагала, что она — трактовка слова холод. Жаль, в ближайшее время ей точно не суждено было узнать, что рыцарь не рыцарь вовсе, когда дело касается любовных утех. В этот момент весь её образ рушится, словно карточный домик. Маска холодной леди сделает вмиг: на её месте проявляется лишь маленькая неопытная девчонка, которая умоляет поиграть с ней. О да, Розария поиграет, но сумеет ли уловить момент, когда заиграется? Эола подходит медленно, огибая столики и пьяниц за ними. Её бедра мягкие, большие, чеканят каждый шаг, подчёркивают красоту и добавляют шарма-сексуальности-желания их владелице. И Лоуренс не скрывает этого, лишь подчёркивает шортами, кожаными облегающими сапогами и затянутыми ремешками на этих самых бёдрах. Розария смеётся: в голове пролетает мысль, что рыцарь осмелела наконец-то, и удивляется получившемуся каламбуру. — Сестра, - с лёгкой улыбкой произносит Эола, присаживаясь рядом, - Кажется, это не самое подходящее место для служительницы собора, не находите? — Рыцарь Морская Пена, кажется, это не самое подходящее — говорить о морали Вам, не находите? - теперь ухмылка расцветает на лице Розарии, видя, как Эола хмурится, - Не злись, девочка Лоуренсов, мне похуй на прошлое твоих предков. Ты - не они, и с тебя ответа за содеянное ими я не потребую. — Ты можешь сколько угодно говорить красивые слова, однако отрицать ненависть ко мне и моему роду глупо. Нас презирали в прошлом, презирают в настоящем и будут презирать в будущем, - Эола, делая несколько больших глотков вина залпом, морщится от горечи то ли напитка, то ли жизни. — Ты можешь сколько угодно говорить грустные слова и прибедняться, но если ты думаешь, что я буду тронута этой элегией, то глубоко ошибаешься. Я пережила хуйни не меньше тебя, я знаю, что такое не жить в ненависти, а выживать, утопая, - Розария выпаливает всё на одном дыхании, но, на удивление рыцаря, без единой капли злобы и презрения, - Так что если я говорю, что мне похуй, значит мне действительно похуй. Без твоих несчастных додумываний. Эола молчит, лишь жестом указывает бармену на необходимость вновь наполнить их с собеседницей бокалы. — Неужели, Эола, - имя слетает с губ Розарии так, будто смакует. Эола же хотела, чтобы её имя слетало с губ Розы в совершенно ином контексте. Розария хочет того же, - тебя впервые заткнули, не побоявшись твоей страшной мести? — Я действительно отомщу тебе, дозорн... - Эола не успела договорить. Розария её целует. Розария. Её. Целует. —  Много болтаешь, девчонка Лоуренсов. А у девчонки Лоуренсов землю из-под ног вышибли. Ей всегда было интересно, какой же на вкус поцелуй Розы — такой же шипастый, как и сама носительница этого имени? Нет. Этот лучше всех, что когда-то представляла себе Эола. Языки обеих девушек сплелись; то один, то другой попадает в рот партнёрши, касаясь нёба, обводя ряды зубов, исследуя обратную сторону губ. Языки движутся в разные стороны, сталкиваясь, посасывают и прикусывают. Розария ахуенно целуется. Эола ахуенно стонет последней в губы. Дозорная прижимает рыцаря к себе, наконец-то сжимая самые сладкие, желанные бёдра, поддевая металлом когтей такие лишние ремни на них. Эола запускает руки в волосы Розы, оттягивая назад и срывая с неё венец, что так ей не к лицу. Одежда, по мнению младшей Лоуренс, дозорной вообще не к лицу. Розария напористая: вбирает и покусывает губы Эолы, сжимая то верхнюю, то нижнюю, усиливая или ослабляя захват. Роза увлекается и, как и свойственно всем розам, колет рыцаря и, поймав очередной гортанный стон, слизывает с чужих губ свежую каплю крови. — Ты видишь, как таверна смотрит на нас? На то, что творят сестра и Лоуренс? - Эола нехотя отстраняется, замечая слишком много взглядов на них двоих. — Ты видишь, как я смотрю на тебя, рыцарь Морская Пена? Эола видит. Розария заигралась.