Смерть обретает облик

– Просыпайся. Юнги пытается уловить кусочки сна, так беспощадно ускользавшего. Чёрт возьми, он не проснётся сегодня так просто в свой единственный горем вымоленный выходной. По крайней мере пока ему не предоставят отчёт о вторжении инопланетян или зомби апокалипсисе. – Вэйк ап, Юнги, вэйк ап! Кто-то настойчиво начинает хлопать прямо у него перед ухом. Попытки закрыться подушкой отчаянно проваливаются. Глаза постепенно начинают разлепляться от сонной неги, которая накрывала его как минимум девять часов. Сейчас это было больше делом принципа, чем действительно важностью поспать. – Ты не должен так поступать со мной. В болезни и здравии, в богатстве и бедности. Ты должен быть всегда со мной, – стонет Юнги, когда чувствует как его тело против воли переворачивают ближе к краю удобной кровати, сталкивая на пол. Глаза открываются медленно, но он успевает задеть краем глаза момент, когда хосок укутывается в простынь, ложась, опираясь о руку, как греческий бог. Но он действительно бог для Юнги. – Ого, кажется кто-то не читал мелкий шрифт и все условия, да, Мин Юнги? – он немного кряхтит, когда подползает к краю, удерживаясь лишь на добром слове, придерживая простынь, пока та скатывается в причудливые складки, – Авторские права на меня будут получены, когда на моём чудесном пальчике будет великолепненькое колечко, ю ноу? – Удар ниже пояса! Разве не ты мой спутник жизни? – Нет, только не ниже пояса! Живи, мой милый! И Хосок правда оживляет все мёртвые клетки здравого смысла Юнги, прикасается нежно пальцами к щеке, нежно целует в лоб и миленький носик-кнопочку, утыкаясь лбом в лоб напротив. Милые слова крутятся на кончике языка Мина, пытаясь вытолкнуть из своего зашитого, кажется, рта хоть какое-то нежное слово. – Я тебя люблю. Юнги отпускает эти слова каким-то тихим полушёпотом, пытаясь дать их только Хосоку, только в этот момент. И вообще моменты всегда такие, всегда хочется говорить о том, какой он очаровательный, великолепный, невероятный, превосходный человек. – О нет, на планете уменьшилось количество сварливых людей ровно на одного Мин Юнги. – Почему ты такой? – Какой? – глаза смотрят правда с каким-то азартом, озорно ухмыляются. Юнги не может понять, как так возможно воздействовать на него одними лишь глазами, одним лишь взглядом, – Вредный? – Самый прекрасный. – Да! Я прокачал своего Юнги до откровенностей, – через пару секунд всё затихает: все посторонние звуки из открытого окна, звук бесящего будильника и даже загнанное дыхание, — Я тебя очень люблю.

***

– Ага, можно поехать к родителям на выходных, но я эгоист. Хочу провести время только с тобой. С тобой и твоей чёртовой стряпней. Она божественна. Юнги не учился на повара, все советы мамы он удачно игнорировал, потому что бунтарский подростковый характер в такой период брал только свое. Только то, что нужно и хочется здесь и сейчас. А хотелось очень сильно. Готовка никогда не была одной из сильных сторон Юнги. Он не готовил что-то сложнее яичницы, пока не встретил Хосока. В голову лезут воспоминания, где они общались лишь неделю, и Хосок попал под дождь, забегая в подъезд к Юнги, разрывая звонок, стуча зубами, капая каплями по дешёвому кафелю. Юнги никогда не забудет это «Хён, это правда божественно». Дрожащим голосом, с перемешанными каплями дождя и уныния на лице, но зато полным желудком. Чон полностью поменял Юнги и до сих пор меняет. – Когда-нибудь я передам тебе все мои накопленные знания, белка, – Юнги никогда не был романтиком. Лучшее проявление чувств это не говорить о них. Просто приготовить рамён и наблюдать как искрящиеся глаза благодарят безмолвно. – Да, тупо с интернета всё схавал, а мне затирает о высокой кухне Мин Юнги. Ужас. И Юнги правда думает, что счастье это вся вот эта суета. Всё, что происходит вокруг Хосока. Каждая пролетевшая птица, маленькие самые лучистые улыбки и нежные прикосновения.

***

Хосок чувствует себя неважно, когда идёт за продуктами, попутно разговаривая с мамой. Она говорит, что очень ждёт и хочет провести выходные вместе, он знает, что та врёт. Сердце у Хосока болит не только из-за этого, но и физически больно, как-то тяжело. – Ма, я перезвоню. Люблю. Он отключает, даже не дожидаясь ответа. Тёмные круги появляются быстро и также неожиданно лопаются перед глазами, застилая пеленой взгляд и всё вокруг. Как назло вокруг никого, около него невозможно нащупать что-то, обо что можно опереться или хотя бы как-то удержаться. На глаза неприятно давит. Впервые Хосок ощущает такую сильную физическую боль. Грудь тяжело стягивает, будто пытаясь раздавить отчаянно, а в голове неприятно ноет надоедливая жужжащая боль. Ему кажется, что такую боль он испытывает впервые. Он когда-то ломал ногу и это было.. обычно? Это было неожиданно, поэтому не так дико. Шок взял боль на себя. Вся эта боль ощущается не как порезанный палец, из которого хлещет кровь как из крана, ему будто вскрывают череп. Через пару минут, когда от чувства загнанности в угол, от чувства нескончаемой паники и удушья, хотя вокруг простор, боль стирается. Хосок понимает, что физическая боль в любом случае проходит, она просто успокаивается или лечится таблетками после похода к врачу. Такой приступ неожиданно становится для него нормальным явлением, сравним с переутомлением. Телефон звонит через пару минут, когда он склоняется над морозилкой с овощами, не разбирая ценников и названий, перед глазами всё также пляшут чёрные точки. – Да? – он не видит, кто звонит. Перед глазами плывёт картинка, а те буквы на дисплее просто нечитабельны. Его способность узнавать буквы, складывать их в слова, а те в предложения, постоянно утрачена где-то сегодня на той самой улице. – Где ты? Я пришёл, дома никого. Всё в порядке? – голос у Юнги не тревожый, но и не обычный. На заднем фоне что-то шкварчит, стреляя маслом. Снова придётся отмывать кухню. – Да, хён. В магазине.. Тот, что около моста. Вернусь уже скоро. – Ладно. Если что могу встретить, уже заканчиваю готовить. – Нет. Я в порядке. Хосок отключается также быстро как и осознание приходит к Юнги, что что-то не так. Чон на самом деле в магазине у дома, просто состояние, кажется, хочет немного его потрепать. Юнги знать необязательно.

***

Юнги замечает что-то неладное в поведении его парня, то ли какой-то замученный, может, уставший, но факт остаётся таковым, потому что тёплые прикосновения становятся холоднее. – Хосок? – тот тянет не очень многозначительное «Ммм», пытаясь отнекиваться от серьёзного разговора, потому что именно так они все и начинаются. Прикинуться заснувшим не удаётся, тревожный голос проигнорировать не может никак, – Всё в порядке? – Да, Юни, просто устал, – он тянется к плюшевой щеке, нежно расцеловывая и вырисовывая прилипчивый и неповторимый узорчик, – Давай спать. Юнги кивает и замечает, что тот не читает перед сном книги, точнее не делает вид, потому что через секунду обычно завязывается шуточный спор, смех, визг, поцелуи, улыбки и только потом сон. Уже несколько дней стикер с одной и той же страницы не перемещается. Ночная тишина пугает Хосока, который пытается не привлекать внимание уже заснувшего Юнги, которого в принципе разбудить очень сложно. Суть в другом он боится, что Юнги ощутит его тревожные эмоции, загнанное дыхание и волнение. Он никогда не слышал такой кристально тишины, как ночной. Каждая бессонная ночь сопровождалась просмотром фильма или пением песен в караоке, походом в клуб. Никогда это не была тишина, которая тянула за собой очень медленно время, будто таща на цепи. Хосок не проверяет время на телефоне, аккуратно выползает из тёплых объятий, чуть съёжившись от ночной прохлады. Голова разболелась жутко. На кухне в окно светит фонарь противным жёлтым светом, собирая вокруг стайки мотыльков, которые ударяются изо всех сил по лампе, треща противно. Проходит пара мгновений, когда боль становится сильнее, а найти нужные таблетки всё сложнее. Всё же нащупывает блистер, выдавливает пару круглых таблеток, запивая водой. Эффект не приходит даже через пятнадцать минут. Опускаясь на стул около кухонного стола, Хосок кладёт голову на сложенные руки, считая до пятидесяти. Боль немного зудит в висках, заставляя вздрогнуть, не так сильно как обычно, но подходит к уровню "нетерпимо". Ему не хватает тех семи секунд, в которые он поднимается со стула, открывает глаза и ничего не ощущает. Совсем. Колющая паника подступает, когда тёмные пятна, бегающие раньше в магазине перед глазами и сопровождающие его теперь почти везде, становятся слишком большими. Настолько, что закрывают любые проблески мутного света. На секунду он думает, что всё это из-за темноты и пустоты. Ударяясь коленями о деревянный пол и пытаясь нащупать по сторонам хоть какую-то точку опоры, стену, на которой точно как он помнит оставался выключатель, он ползёт ближе к холоду, сквозящему из окна, ощупывая дрожащими пальцами шершавую стену. Выключатель находится через пару минут попыток и тяжёлых, но тихих всхлипов. Слышится щелчок, но вокруг всё также темно. Он пытается ещё раз, отгоняя панику и стряхивая слёзы, когда кажется, что причина вовсе не в неисправной лампе, он просто кричит. Хосок кричит громко, но не слышит сам себя. Утопает в темноте, пытаясь разодрать глаза, которые итак открыты. От шума просыпается Юнги, ему хватает ровно половины минуты, чтобы почувствовать, а потом и услышать протяжные крики, зовущие его, звучащие слишком больно и разрезающие словно самой острой бритвой. – Юнги! Юнги видит на кухне опрокинутый графин с водой, расколовшийся на тысячи частей и рассеявшись по полу; перевёрнутый стул и раздражающе мигающую лампу. Видит Хосока. Хосок, который забившись в угол, дрожа всем телом, пытается что-то нащупать вокруг себя, будто он тонет и пытается карабкаться. Постоянный шёпот не перестаёт звучать ни на секунду, мимолётно зовя Юнги к себе ближе. Мин смотрит на него широко раскрытыми глазами, дрожа всем телом, не удосужившись даже стряхнуть со лба пару капель пота, появившегося из-за страха и паники. – Хосок.. Мир крутится неимоверно быстро как на американских горках. Кажется, его точно так же тошнит.

***

Всё, что происходит в больнице, как казалось Юнги остаётся там. Все эти назначенные проверки, сдача анализов, раннее пробуждение только чтобы побыстрее уйти оттуда, из-за ненужной бумажки, на которой практически написано "здоров". Мин всегда считал это бесполезным. Он не сторонник вредных привычек: алкоголь в его случае редкость и только проявляется в распитии соджи или вина, вместе с Хосоком; он не курит и не собирается, а наркотики всегда вызывают отвращение в нём. Сейчас он не считает, что та бумажка бесполезна. – Господин Чон Хосок болен. И после этих слов у него кружится голова и эмоции не поддаются какому-то контролю, глаза слезятся и будто вытекают из орбит. Юнги касается руками лица и боится, что это окажется правдой, хотя подумать он успевает буквально на несколько секунд, пока врач не продолжает. Пока не сообщает о том, что Хосок болен и это.. смертельно. После этих слов о том, что возможно его Чон Хосок не проживёт долго, он умирает. Его мозг отключается, а все нервные окончания посылают отчаянные пульсации по телу, пытаясь вызвать реакцию, но зря. Доктор говорит о химиотерапии о шансах, но Юнги, кажется, что всё совсем плохо, когда он настоятельно рекомендует посетить храм. Юнги усмехается его словам. Кажется, врачи не говорят такого, когда шансы правда велики. По его лицу не текут слезы и намёка на них даже нет самого малейшего, потому что внутри всё пустует. Ему не за чем беспокоиться о своих чувствах и проблемах, сейчас в приоритете лишь Хосок. Он сделает всё, что в его силах. Юнги уверен, что вылезет из кожи и сломает кости себе, если это будет значить, что его Хосок будет дышать, жить, любить хоть на секунду дольше. Он смотрит через стеклянное окно во всю стену и читает по движениям губ неслышное ему "Хён". Юнги уверен, что это слово разобьёт ему сердце не раз. Каждое слово из уст его возлюбленного звучит как приговор сейчас. – Детка, – дверь немного скрипит, Хосок съёживается в попытках уловить звук. Его зрение до сих пор смутное и до конца не восстановилось, – Я здесь. – Зачем ты здесь? Слова Хосока застают Юнги врасплох, и ни один звук не срывается с его губ, пока Чон не начинает нервно дышать, чего-то побаиваясь. Конечно, он знает свой организм лучше его. – Ты звал меня. Я всегда буду с тобой. Юнги проминает кровать рядом, оказывается недостаточно близко и присаживается на колени около кровати, нежно поглаживая тёплые руки. Он делает это буквально каждый день, расцеловывая и вырисовывая на них узоры, не веря, что Хосок действительно с ним. Это касание будто отпечатывается в его памяти, оно сногсшибательно и точно не уступает тому моменту, когда они впервые взялись за руки или поцеловались. – Предполагаю, что всё плохо, раз Мин Юнги на коленях передо мной, – и правда деревянный стул одиноко стоит около белой стены. Он прибавляет только тоску, бессмысленное набитие комнаты мебелью никогда не делало её более комфортной. Их жильё было обустроено, возможно, не по всем правилам и вкуса там как такового не было, но каждая вещь была не просто так. Это были цветы на подоконниках, которые совершенно не подходили под цвет обоев, но Хосок не мог просто смириться с мыслью, что так или не так их выбросят в мусор и они погибнут; рамки с фотографиями, которые Юнги никогда не любил, поэтому внутри них лишь фото звёзд и родственников, но не одной их совместной; чёрная лампа, подвешенная над столом, которую Юнги урвал на распродаже (о неё они постоянно бьются головами, когда целуются, протягиваясь к друг другу через весь стол), – Всё настолько серьёзно, что мы это не потянем? Лечение слишком дорогое? И Юнги удивляется. Он может достать любые деньги, он обязан это сделать. Мин Юнги никогда не был впечатлен всеми злодейскими поступками, хоть они и были направлены во благо семьи, но сейчас он на пути к этому, его разделяет лишь один шаг. Кто бы только знал и сказал, что сделать. Хосок моргает глазами бесчувственно и, можно сказать, глупо, не давая Юнги времени придумать хорошую неправдивую историю. В голове появляется мысль, что это не мимолётная ложь, которая после куда-то улетит и о ней больше не вспомнят. — У тебя рак, Хосок. Хосок правда удивлён и выглядит ошпаренным этой новостью, он облокачивается о спинку кровати, сжимая в руках мятые простыни, которые противно пахли, датчик, приклеенный к его руке немного отошёл. — Врач сказал, — Юнги абсолютно ненавидит, когда Хосок плачет. Чёрт, они не ссорятся практически никогда из-за этого факта. Юнги всегда копается в своей голове, заставляя рассказать ему всё Хосока, это помогает. Они сливаются в одно, они буквально единое целое. Они всегда вместе, – Что можно попробовать химиотерапию, — Чон Хосок рыдает, вытирая пальцами щёки и пытаясь закрыть глаза руками, когда с его руки падает датчик, а Юнги притягивает его к себе, — Нет, мы обязательно это сделаем. Ты вылечишься. Я найду способ, Хосок. Мы всегда вместе, солнце. Мы пройдём это вместе. Второе, что чувствует Хосок помимо тупой боли в голове это эмоциональная боль. Та самая, которая была на протяжении всей его жизни, когда-то скрываемая, а когда-то выставленная напоказ. Он был эмоционально разбит смертью дворового кота, которого он подкармливал вместе с матерью, просто потому что отец не разрешил его оставить; он плакал и чувствовал себя плохо, когда его первую учительницу сбила машина; он рыдал, когда Юнги попал в аварию и был без сознания две недели, целовал его после так сильно и долго, что губы болели. Эту боль можно назвать "болью расшибленного сердца". Хосок буквально готовил себя к этому, когда боялся признаться Юнги в чувствах и ожидая отказа, но к счастью этого не случилось. Это проходит. Безусловно проходит и лечится, возможно, новыми знакомствами и общением, или новым хобби и большой загруженностью на работе или в школе. Это не так сильно имеет значение, потому что всегда найдётся кто-то, кто сможет снова собрать осколки воедино.

***

Хосок пересчитывает звёзды в голове, когда Юнги умоляет его. — Хосок, я прошу тебя. Сделай это, сделаем это вместе. Чон лишь качает головой. Он настраивается и мысль о том, что он почти мёртвый, это дело времени, будет так отчаянно цепляться за любую соломинку, чтобы только получить в подарок меньше одного процента на исцеление сводит его с ума. — Почему? Почему ты не понимаешь, ты не слышишь меня. — Кому-то может понадобиться помощь больше, чем мне, – Хосок сердито сжимает кулаки, пытаясь не кричать. Всё бестолково. — Мне наплевать на кого-то! Ты! Нужно подумать только о себе, Хосок! Мы справимся, детка, пожалуйста. И он снова опускается перед ним на колени, расцеловывая руки, это бессчетный раз, когда такое происходит. Мелкое дёрганье губ и нервная тряска выдаёт его показушную уверенность. — Мы отправимся, куда ты захочешь после выздоровления. Только нужно потерпеть и лечиться. Это нужно сделать. — А что если нет? — тихо интересуется, но накипевшая внутри злость рвётся сильнее, — Что если я не вылечусь? Я стану ебаным овощем, я буду подобием человека. Болезнь отняла у меня всё, что я когда-то мог сделать, она отняла возможность, а теперь забирает и то, чего я достиг! Я хочу быть нормальным в последние дни жизни. Хочу успеть всё, Юнги! Хосок рыдает, разбивая сердце Юнги на мелкие куски как тот стеклянный графин. — Я уже не человек, — смеётся он, утирая слезы предплечьем, — Танцы были моей жизнью, теперь что? Что, Юнги? Где я сейчас? — он кричит громко, навзрыд, обращая внимание мимо проходящих людей больницы. Те смотрят на уткнувшегося в ноги Хосока Юнги, которого потряхивает, и на громкий крик, — Я здесь! На этой ебаной кровати, прибит к ней! — Хосок стучит сильно по железной спинке, ударяя больно руку, но недостаточно, чтобы заглушить те болевые ощущения, которые теперь постоянно преследуют его, — Не могу. Будто не могу больше дышать. Не вижу тебя и умираю, Юнги. Позволь мне остаться собой до конца. Они уходят домой через час.

***

— Чёрт возьми, ты, идиот, иди сюда, — Хосок отчаянно тянется за Юнги, хватая за лодыжку, когда тот ускользает под одеяло, — Надо было меня так опозорить! — Ничего не знаю, ты слишком секси в этих брюках. — Храм, Юнги, место, где можно обратиться к богу и услышать его. Попросить о чём-то, — былая злость и наигранность быстро спадает с лица Хосока, — Ты о чём-то, например, мечтаешь? — Определённо да. — Вот. Нужно попросить об этом бога, — Юнги смотрит на него, насмехаясь. Юнги невыносим, — Необязательно даже делать это в храме. Он услышит тебя отовсюду, главное искренне просить. Понял? — Кажется, да. Протестим. Хосок очарованно улыбается, слезая с кровати и наблюдая за изменившимся лицом Юнги, он будто блаженен. — Прошу тебя, всевышний, чтобы ты сделал так, чтобы скрипучая кровать в гостевой комнате родителей Хосока не скрипела, когда я буду его трахать. Надеюсь, я услышан. — Ты мудак, Юнги!

***

Юнги не верил в бога никогда в своей жизни, он не помнит такого момента. Он всегда выступает за обоснованные теории, опровергая всю божественную тему. Сейчас Мин молится каждый день, склоняя голову над ногами Хосока. Он сделает всё, он поверит во, что угодно, лишь бы тот жил. Юнги надеется, что если бог существует, то исправит ошибку, потому что такие как Хосок не умирают в полном расцвете сил. Хосок не может умереть. Он надеется, что бог даст ему хотя бы ещё один шанс, смотря на то, что делал Хосок: он помогал в приютах, был волонтёром, отличным другом и сыном, всегда заботился и защищал слабых, Чон Хосок любил Юнги. И если все эти мучения спустились только из-за него на чудесное тело Хосока, то он больше никогда в жизни не прикоснётся к нему, он оставит его, он уйдет и больше никогда не приблизится. Только пусть он будет жив. — Я действительно творю чудеса. Хосок усмехается, сдерживая слёзы, ему тяжело. Ни одному из планов, который хотел выполнить тот, не было суждено исполниться. Хосок вздыхает и думает, что даже последние дни своей жизни не сможет прожить в наслаждении и свободе. Он был прикован к постели вот уже две недели, зрение постепенно ухудшается, сдавливая его чувства. Он не видит Юнги, он не может ходить с ним, он больше не может почувствовать рельеф песочного берега на озере, куда они ходили каждый год, пробираясь через лес. Единственное, что он мог делать это держать Юнги за руку. Мин всегда любил объятья Хосока, потому что нуждался в тепле, сейчас то нужно Хосоку, потому что тепло его, кажется, покидает. — Это нормально, что я не хочу делиться тобой? — Хосок, — речь непонятная, но Юнги улавливает в этом боль и тревогу. Этот разговор должен был случиться. — Я буду эгоистом, если скажу, что не буду счастлив, если ты забудешь меня и найдёшь кого-то ещё? — Юнги замечает, что тот смотрит совсем в другую сторону от него, — Я не скажу тебе, чтобы ты жил дальше и не вспоминал меня, Мин Юнги! — Хосок. Хосок поворачивает голову, оборачиваясь на голос, пытаясь уловить знакомые черты лица, но видит лишь мутный свет от лампы, поэтому тянется к чёрному силуэту, трогает лицо и проводит нежно по губам, будто изучая. Хосок не может видеть, но пытается это сделать руками. Нащупывает и пытается запомнить черты лица его Юнги навсегда. В его случае это несложно. Его навсегда наступит уже скоро. — Перед тобой эгоист, если я удосужусь попасть в рай, то мне будет больно, если ты забудешь про меня, Юни. Я так хотел семью вместе с тобой и кошку с попугаем, а потом и ребёнка, я бы точно уговорил тебя. Ты был бы лучшим отцом на свете тем самым, знаешь, строгий снаружи, но добрый внутри, который разрешает всё-всё своему ребёнку, — Хосок сглатывает ком, когда говорить становится тяжелее, — Был бы лучшим мужем, потому что нет никого лучше тебя, моя звезда. Но я не могу представить, что это может быть без меня и с кем-то другим. Прости меня. Юнги почти кричит, пыхтит шумно через нос, пытаясь сдержать поток эмоций, а Хосоку это не нужно. Ему сейчас ничего не страшно, хоть с парашютом прыгай, хоть в бассейн с акулами залезай. Свет тихо и тускло мерцанием отдаёт на тёмную фигуру. Сейчас ему хочется больше всего ещё раз перед тем как умереть увидеть лицо Юнги. Понять, изменилось ли оно настолько сильно с последнего раза, как он обдавал Юнги нежным взглядом. Кажется, в голове остались только воспоминания студенческой жизни и того самого безбашенного юнца, который мог ради интереса и машину чужую вскрыть и в библиотеке устроить сольно-вокальный ансамбль. Но каким бы он ни был, в голове только он. Мин Юнги.

***

— Садись сюда! — Юнги садится, облокачивается о мягкую спинку дивана и несколько раз ёрзает, смотря на мигающий значок паузы на экране небольшого, но зато их собственного телевизора, который они купили на спортивную стипендию Юнги и зарплаты официанта, которым работал Хосок, — Улыбайся, Юнги! Покажи мне свою чудесную улыбку. Давай. Я тебя не съем. — Это меня и печалит. — Юнги-я, будь серьёзен! Первая совместная фотография как никак. Давай, улыбку до ушей. Хосок устанавливает таймер на камере, которую одолжил у одногруппника и спешит к тому же дивану, присаживаясь рядом, разглаживает невидимые складки и стряхивает такую же несуществующую пыль с брюк. Юнги очарованный чудесным профилем и солнцем, которое так ослепительно дополняет всё самое лучшее в его парне (это звучит до сих пор дико), подчёркивая, что хочется кричать, плакать и улыбаться одновременно. Они сидят в их импровизированной гостиной, которую сложно так назвать, потому что помимо телевизора и старенького дивана, ничего там и нет. Пыль, которая из-за света становится видимой, оседает на закруглённый носик, отчего не поддаться искушению и не сдуть её просто невозможно. — Дурак! — визжит Хосок, улыбаясь своей красивой и невероятной улыбкой, которая только его. Только его и Юнги, — Ну, вот смазалась! Не мог подождать пару секунд? Чон пролистывает фотографию рефлекторно, переключаясь на предыдущую, пытаясь найти шанс, что та засняла красивый кадр их начала совместной жизни, но нет. Попадается только дичайший ужас, от которого Хосоку хочется визжать, но он лишь закатывает глаза, смотря после на Юнги, чьи бесстыжие глаза даже не меркунт каким-то раскаянием. Он лишь вальяжнее разваливается на диване. — Серьёзно? Какая-то лютая вульгарная порнуха, на съёмку в которой я не соглашался. Когда ты успел? — Когда ты ловил самый прекрасный оргазм в своей жизни возможно, нет? И Хосок бьёт его слабо подушкой, возвращаясь назад, смотрит ещё раз на смазанное фото. — Знаешь, что с этой камеры невозможно что-то удалить? — Значит мне придётся её выкупить? Хосок качает головой, соглашаясь. Юнги знает, что Хосок хочет эту камеру больше всего на свете, а Чон знает, что Юнги ради него хоть на край света и звезду с неба. Всё заканчивается тем, что на памяти в камере записаны ещё пара неприличных фотографий.

***

Юнги сдувает пыль с коробки из-под обуви, которая стоит всегда, как он себя помнит, под их кроватью. Хосок иногда достаёт её, кладёт красивые листочки, фотографии, разные безделушки. Но самое главное, что там должен найти Мин, это небольшая камера, за которую в своё время Хосок был готов душу дьяволу продать. Со временем, кажется, она стала ещё меньше в руке парня и держать лишь двумя пальцами не так сложно; кнопочки не поклацаны, а дисплей такой же чистый и даже заклеен защитной плёнкой. Хосок просто чудесен. — Давай, сейчас сделаю снимок. — Ой, расчёска далеко? — Хосок, кажется, немного привык к пустоте в глазах и теперь несуществующему окружающему миру. Всё слилось в чёрное пятно, однотипное и мрачное. Хосок остаётся собой даже когда прикован к кровати, — Что мне делать? Может руку так положить? — Выглядишь чудесно. Просто будь собой и будешь самым красивым. Хосок не может увидеть, что там получается в итоге, но Юнги пытается передать словами, выходит не очень. Но все сотни слов, которые льются из его рта посвящены ему. Его Чон Хосоку. — Иронично. Впервые делали фото начала семейной жизни, сейчас.. Он качает головой и не может закончить. В голове крутятся ужасные мысли, но он привыкает к ним. Хосок постепенно привыкает к мысли о смерти. В этот же день на стенке появляется их совместная фотография.

***

Почти в то же время появляется и третий фактор ужаса в глазах Хосока – душевная боль. Чувства такие омерзительные и отвратительные, что боль тела и души сливается воедино, разбивая теперь не только сердце, но и человека на осколки, много миллиардов. То состояние, когда не хочется делать ничего и в чувствах преобладают всё и ничего, грусть и радость, которая испытается сама по себе не по какой-то причине или не из-за момента. Это наступает, когда хочется причинить боль себе или близким, а после становится совсем плохо и хотеть делать что-то даже плохое становится совсем невыносимо. В такие моменты хочется отделиться ото всех не чувствовать запахи, не видеть красивые закаты и картины, не чувствовать мягкость рук. Хосок не видит, но он не хочет и слышать, чуять, чувствовать. Чон Хосок не хочет дышать.

***

— Не начинай, мам! — твёрдо, но очень тихо говорит Хосок, спрятавшись в углу гостиной, куда Юнги точно не попадет, потому что всё время проводит в комнате. Он прикрывает телефон рукой и ему безумно стыдно за своих родителей. Но больше всего он чувствует несправедливость. Юнги слышит всё, когда останавливается за углом в порыве сделать ещё пару шагов вперёд. Он никогда не нравился родителям Хосока. Если принять то, что их сын гей было сложно, но не невозможно, то принять Юнги в плане парня их сына.. извольте, — Юнги, отличный человек. Он очень хороший! И Юнги стыдно за это. Стыдно за слёзы Хосока и унижения, за то, что он достоин лучшего, а не просто Мин Юнги, который дать не может ничего и на уме только подростковая дичь. Они едут знакомиться с его родителями через четыре дня. Юнги покупает самые красивые цветы для матери и сестры Хосока; тратит последние деньги на подарки, но руки всё равно трясутся. Хосок пытается улыбаться, но улыбка натянута так сильно что гляди сейчас лопнет. Юнги так стыдно. Его то и дело ловят пренебрежительные взгляды в их сторону, отчего тот краснеет и хочет провалиться сквозь землю. — Так чем ты занимаешься, Юнги? Хосок сжимает ногу под столом очень сильно, но Юнги никак не реагирует. В состояние шока и страха наоборот же все чувства обостряются? — Я учусь на музыкальном факультете на кафедре продюсирования. В свободное время занимаюсь спортом. — Он даже получает повышенную стипендию спортсмена. Эти слова, вызывающие гордость у Хосока у остальных не вызывают, кажется, ничего. Он настолько бездарен и ничтожен, что всем всё равно, думает Юнги. Никто не обращает на них должного внимания, желая лучше развлечь себя разговорами между собой. Семья Хосока не была слишком богатой, но слишком воспитанной, как и Хосок раньше. Мин часто слышал случайно как мать Хосока называет того плохой компанией для сына. В конце ужина, когда Хосок отходит, Юнги ловит сестра, сердце кажется, уходит в пятки. Она смотрит горячо и сердито, предупреждая, напоследок кидая что-то по типу: «Обидишь моего брата или сделаешь ему больно. Пеняй на себя». Никто не в восторге от будущего продюсера Юнги. Поэтому не доучившись полтора года, он забирает документы, поступив на следующий год на факультет биохимии, зарабатывая в тот промежуток времени деньги на поступление и обеспечение нормальной жизни. Хосок знает, что эта смена настроения и деятельности связана с ним глубоко и точно. Никто не может сказать Мин Юнги, что делать. Хосок тоже не говорит, Юнги знает всё наперёд.

***

Когда Хосок чувствует себя слишком плохо, а родители возвращаются из Сингапура, то он находит этот момент лучшим, чтобы сказать, что их сын не видит, а ещё, кажется, совсем скоро умрёт, не прожив для себя и той миллиардной части жизни, что хочет. Становится необычно холодно, от хриплого голоса мамы и отца, сестру Хосок не слышит. — Пожалуйста, позаботься о нём, Юнги, — она плачет, наклонившись и утыкаясь в плечо младшего, пропитывая каплями солёных слез домашнюю кофту, — Ты так ему нужен сейчас Юнги впервые обнимает её так крепко и горячо, что плачет, но совсем не от этого, а от того, что в соседней комнате его яркая когда-то любовь еле шевелит губами, говоря матери, что всё в полном порядке. Не проходит и десяти минут, как отец Хосока оттаскивает жену от кровати, чуть ли не отрывая её оттуда. — Ты нужен ему. Юнги и правда нужен Хосоку. Но пазл не складывается, когда лепишь неправильные кусочки друг к другу, поэтому Юнги, кажется, чувствует как он нуждается в Хосоке, даже просто вдыхая воздух, наполненный теплом солнца.