Под покровом ночи

— И чего же ты хочешь, дочь вождя? — Мятежник склоняет голову набок, становясь неумолимо похожим на одну из тех экзотических зверушек, что местные торговцы задорого впаривают подвернувшимся на улице зевакам. Уголки губ сами собой ползут вверх, пока Ясмин пытается подавить несвоевременный приступ веселья от такого сравнения. Зевает — все же ночь на дворе! — маскируя тем самым тихий смешок. А затем, вмиг посерьезнев, отвечает: — Справедливости. Кажется, он доволен ее ответом. Но ключевое слово здесь именно «кажется», поскольку лицо Мятежника все еще скрывает плотный слой куфии такого необычного фиолетового оттенка. Он откидывается на спинку кресла, закидывая ногу на ногу, и заметно расслабляется, вертя в руках одну из тех блестящих побрякушек, которая подозрительно похожа на… — Мое колечко?! — полуудивленно-полураздраженно выдыхает Ясмин, в который раз дивясь наглости одной разыскиваемой законом персоны. — Ну, то, подаренное Рабией, — продолжает она, ощущая резкий порыв объяснится. Который, впрочем, сейчас должен исходить отнюдь не от нее. Мятежник тем временем переводит скрытый от посторонних глаз взгляд на откровенно говоря дешевое украшение, не подходящее по статусу своей обладательнице, и пару раз громко цокает языком. — О… точно, — в его голосе проскальзывают веселые нотки, и Ясмин вмиг теряет весь свой пыл, окончательно путаясь в сидящем напротив человеке. — Можно сказать, я оказал тебе услугу, — колечко скрывается в складках многослойного одеяния, сверкнув напоследок в заливающем комнату лунном свете. — Оно было пропитано ненавистью. Так подарки не дарят. — Он снова цокает языком. «Наверное, привычка», — отстраненно думает Ясмин, придерживая готовый сорваться с губ колкий ответ. Подбирая вместо этого нужные слова, в попытке вывести разговор в другое, нужное ей, русло. — О, да ты не только романтик, оказывающий знаки внимания незнакомым женщинам, но еще и герой. — Выходит не слишком изящно, однако девушка остается довольна и этим. — Как самоотверженно. По вмиг вздернувшемуся подбородку она понимает, что зашла на опасную территорию, и тут же ругает себя за оплошность. Ведь в глазах большей половины города да и ее собственных (чего уж греха таить) он и является тем самым самоотверженным героем, борющимся за идею, рассвет которой почти наверняка не увидит. — С чего ты взяла, что мы не знакомы? — в словах Мятежника холод, а в позе — вновь появившееся напряжение. Теперь уже Ясмин чувствует себя неуютно, поджимая под себя ноги в одних только пижамных штанах. Эта встреча застала ее врасплох. Как и прошлая… и позапрошлая. Пожалуй, она вообще никогда не привыкнет к Мятежнику и его нездоровой страсти к ночным посиделкам в ее комнате. Она до сих пор не понимает, как он так легко минует охрану, как бесшумно влезает в окно. Однако с каждым разом это все меньше волнует Ясмин, которая понимает, что так быть не должно, что если отец прознает, то ей не сдобровать… Однако с каждым разом голос разума становится все тише, умолкая под напором желания новизны и приключений. — А знакомы? — тихо произносит она, подаваясь вперед и даже не пытаясь скрыть свой интерес. — Так я тебе и сказал, — фыркает Мятежник, и это еще одна его странность: умение быстро прощать. Однако далеко не все, не угнетение собственного народа, к примеру. Ясмин делано хмурится, поджимая губы. Впрочем и эта маска быстро трескается, стоит только мятежнику начать свой рассказ. Все потом, а пока… Пока она усаживается поудобней, подпирая щеку кулаком, надеясь услышать одну из тех красочных историй, которыми он с ней делится каждую ночь. Они всегда разные, эти истории, повествующие о других эпохах и странных людях, однако посыл всегда один и тот же — свобода. И Ясмин вслушивается, чувствуя себя в этот момент как никогда хорошо. Своей рациональной частью девушка понимает, что в этом нет ничего романтичного; ее просто вербуют, чтобы в подходящий момент натравить на собственного отца. И ее чувственная натура противится этой мысли, раздираемая океаном холодного цинизма. И чем-то еще, до сих пор ей непонятного, волнующего ее почти так же. Однако… …ей хотя бы хватает смелости признаться себе, что сторона уже давно выбрана. «Ох, что же ты наделал, отец. Что же ты наделал, — проскальзывает в голове мысль. — Сам вырастил себе погибель. И ведь эта самая погибель пожалеет. Обязательно пожалеет. Но будет уже поздно».