В его глазах - грех

— Техно, подожди. Его день был плохим. Его ночь — ещё хуже. Техноблэйд застывает в дверях, смотрит в пол, на полоску рыжего света в ногах. В комнате позади него — тьма, липкая и мерзкая, и болезнь. Шорох одеял и пронзительно тонкий, надломленный юношеский голос. Такие как Томми — сирены, сладкоустные, но безжалостные твари. К таким, как Томми, спиной не поворачиваются — может, тонкие мальчишеские пальцы мало что могут сделать против толстой пиглинской шкуры, но боль принести стопроцентно умудрятся. С царапинами от ногтей по всей спине и рукам, звоном в ушах и абсолютной растерянностью. Техно молчал весь вечер — когда нашёл его в бурю в тундре, когда вёз его в свою каюту, бережно укрыв и спрятав под мехами накидки, когда терпеливо поил плюющегося подростка зельями и заматывал ему бинтами обмороженные ноги. Такие как Томми притягательны и остры на язык, чарующе злобны и в каком-то смысле даже очаровательны — Техно знает, что если он ответит хоть раз, ему уже мало что поможет. Богам молиться бесполезно. Они никогда не отвечают. Техноблэйд застывает в дверях и едва заметно дëргает одним длинным рваным ухом. Он всё слышит: и шорохи, и чужое сиплое дыхание. Он слышит, как Томми чешет бинты пальцами и нервно выдергивает из них ниточки. Техно слышит и слушает, потому что, к сожалению, он не может этого не делать. — Останься здесь, пожалуйста. Я- там было темно, я долго шёл и думал, что… Ну… — голос надламливается. Техно твердит себе, что это сладкая песнь сирены, что Орфей, лучший из героев, не вёлся на неё и стойко выдержал испытание соблазнами и страстями, что сам Техноблэйд не может быть хуже. А сам чувствует, как что-то внутри ломается почти следом. — Мне страшно, Техно. А Блэйду-то как, а. — Томми, — своего голоса он не узнаёт, — спи. — Техно! — в его словах — страстное отчаяние, искренность первородного страха и боли. Инстинкт самосохранения, ставший для людей рудиментом, давит на мозги — Томми страшно, он не лжёт, не лукавит, он впервые честен. Он не скрывает своих чувств за бравурой и бахвальством, за громкими словами, громкими обвинениями, громкими поступками. Техно знает, кто его этому научил — Уилбур прекрасно понимает, как дети любят делить всё на весьма жёсткие контрастные категории. Там плохие, а ты хороший, ты всегда прав, ты имеешь право быть таким радикальным. Даже если это и ты вместе с этим — всего лишь маленькая часть грязной и лживой игры каких-то странных взрослых с их странными мотивами. «Правительства», всезнающе сказал бы Техно в другой ситуации, точа свой неумолимый клинок. — Чего ты боишься? — мрачно усмехается Блэйд, поворачиваясь к комнате одной половиной лица. Левую щеку греет рыжий благодатный свет из коридора. Правую — лижет темнота, ночь и ужас. — Дрима? — ещё жёстче. — Ну да, я помог ему сбежать. Да, он был здесь. Какие-то претензии? Был здесь — говорит Техно. Умирал на этой же самой кровати от яда, истощения и обморожения — молчит Техно. — Нет, Техно, постой- — Или Фила? — он не останавливается — не Томми по силам его останавливать. — Он тебе ничего не скажет, он у нас теперь за всё хорошее против всего плохого. Наверное. Чëрт поймёт, что у старика на уме… — Техноблэйд! Техноблэйд затыкается. Сказать ему нечего. Точно не Томми. Им всё ещё не о чем поговорить. Его имя в официальном списке Мессий — ложь, клевета и провокация. Его сиюминутная слабость, о которой он жалеет уже с момента свершения одной из самых великих глупостей. Кривя душой, он всё же решит, что вытаскивать Томми из снежной пустыни было глупостью и расточительством — даже если он так на самом деле не считает и о поступке своём не жалеет. Тогда у него не было времени думать — его волки нашли тело в снегу и там уже не было возможности поразмышлять о морально-этической стороне своих действий. Хорошие люди не думают, когда совершают хорошие поступки — Техно, конечно, до хорошего человека как до Луны (и даже туда ближе), но он, по крайней мере, порядочный. Не Мессия, нет, ни разу. Просто осознаёт ценность человеческой жизни. Иногда. Но, в общем и частном, в его планы не входили обязанности няньки и по совместительству персонального клоуна для одного конкретного малолетнего придурка. В его планы не входило как-то взаимодействовать с Томми помимо базовой заботы, которая не дала бы ему сдохнуть тупой мучительной смертью. В его планы входила медовуха с пряностями у камина, томик французской поэзии и тёплый мех Медведя Эмоциональной Поддержки под пальцами. Не это. — Что? — Техноблэйд сдаётся, поворачивается всем корпусом в темноту. — Тебе что-то нужно? Принести воды? Еды? Зелий? Он просто пытается поскорее отсюда убраться. Его можно понять. Томми молчит — его глаза блестят из темноты, и он шуршит тканью, сминая в руках одеяло. Томми впервые, вероятно, за всю свою тупую безрассудную жизнь заткнулся даже несмотря на то, что его не просили — в этот раз удачно сошлись звезды, и Техно действительно интересуется тем, что он может сказать. Ну, насколько интересуется. Достаточно, чтобы это явилось ему весомой причиной не пойти заниматься своими делами. От комнаты — от Томми — отталкивает на совершенно инобытийном уровне. Томми мелко трясёт — от холода или от страха, — и он смотрит на Техно как потерявший мать оленёнок на охотника. Техноблэйду не по себе — конкретно в этот момент он не планировал вселять страх и ужас в человеческие сердца. Великий, не знающий пощады Блэйд на законной пенсии, друзья. Техноблэйд вздыхает, мысленно молится всем своим богам в алфавитном порядке. Ступает в темноту — она его затягивает и засасывает как болотная трясина, как омут, — подходит к кровати и садится рядом с Томми — аккуратно, стараясь не задеть. Что-то в чужом поведении Техно до боли не нравится — и покладистость, и боязливость, и нерешительная робость совершенно не про этого ребёнка. Он бы отгрыз Техно оба уха при любых других обстоятельствах. Блэйд хочет думать, что это потому, что наглость и дерзость Томми вместе с ним замёрзли в ночной тундре — либо ему что-то надо. Что-то очень сильно, очень откровенно необходимо настолько, чтобы усмирить свой темперамент в пользу этого. Так делал Уил, когда был меньше — сменял гнев на милость, переставал на время пакостить, ластился под руку и доверчиво заискивающе заглядывал в глаза. Посмотри, посмотри, какой я хороший, как я хочу тебе нравиться! Техно сам был моложе — всего лишь на десяток-другой лет, в его жизненном пути это роли не играет, но всё же — и отвратительно часто покупался на милые глаза. Уилбур правда хороший манипулятор, спору нет — и, вероятно, мастерство своё он оттачивал как раз на Блэйде. Техно отгоняет рой воспоминаний, задвигает жужжание и ехидное бормотание персонального хора серафимов на задний план — они не говорят ничего полезного. — Я хотел спросить… — подросток мнётся, и Техно не может с уверенностью определить, наигранно ли. — Ты всё ещё меня ненавидишь? Техно выразительно вскидывает брови. — Хэ? А главное как своевременно. Ненависть, на вкус Блэйда — слишком энергозатратная эмоция. Нерентабельная. Откровенно вредная, если вы не получаете с неё ничего — потому что как энергию она жрёт, так она может её и отдавать. Из ненависти и её оттенков можно черпать такие колоссальные силы, которые не дадут ни один амулет и ни одно зелье. Техно знает — он прошёл все этапы понимания этого чувства от слепой дикой ярости, затмевающей его разум кровавой пеленой и становящейся оружием массового поражения — до отчуждённого констатирования факта собственной неустойчивости. Техно знает ненависть, ярость, замешательство, грусть, смирение, огорчение, жалость, обиду. И то, что он чувствует по отношению к этому безумному вихрю хаоса и бессмысленности в теле человека, вряд ли что-то из того, что он упомянул первым. Техноблэйд не злится, имеет он в виду. Но Томми ошибался слишком много раз, чтобы он смог это забыть. — …Нет. Не ненавижу, — спустя минуту затянувшегося напряжённого молчания с неохотой отвечает Техно. Он старается не смотреть в чужое лицо. — Я удовлетворил твоё любопытство? — Да! То есть… Нет! Подожди! Он подтаскивает своё тело на кровати ближе к Техноблэйду, хватает его за локоть так, словно это может пиглина остановить, если он вдруг захочет уйти — а он, на самом деле, очень хочет. До ужаса. До связывающихся в узел от нетерпения и волнения кишок. Он совершает одну непоправимую ошибку — в замешательстве и растерянности смотрит в лицо Томми. Он гипнотизирует. У него синие, отливающие аквамариново-небесной яркостью глаза — магические глаза, завораживающие, проникающие в глубину разума. Томми весь красный — от температуры или волнения, — щëки блестят от пота, глаза — от лихорадки и какой-то глубокой внутренней уверенности. Техноблэйд заворожëн в том подлом смысле, какой только может включать это слово. Техно ненавидит это чувство — прикованность пополам со слабостью, — когда над его глупым древним пиглинским мозгом так издеваются. Он знает, чей это приём, кто Томми мог этому научить, кто на него повлиял. Дрим похож на змею — такой же вëрткий и неуловимый, опасный, подлый, озлобленный, обиженный. Техно ему слишком много прощает из-за взаимной симпатии — особенно когда Дрим мягко, деликатно, так, чтобы не напугать, касается его, сдвигает маску набок, чтобы скрыть сожжённую взрывом половину лица, и улыбается. Его улыбку нельзя назвать красивой, но она притягивает внимание, его вечно подвижное как воды бурной реки лицо пленяет. Техноблэйд позволяет ему проворачивать на себе эти маленькие грязные игры исключительно по той причине, что он знает — в случае чего Блэйд с лёгкостью скинет с себя флёр наваждения и сможет себя защитить. С Дримом только так, с рукой на рукояти меча. Техноблэйд себе в этом плане доверяет. — Тогда значит ли это… Техно, — в глазах Томми — цель. Техно очень не хочет ею быть, — могу ли я тебя поцеловать? Если бы брови Техно физически могли, они бы заползли ему на затылок. О спокойствии ему только мечтать. Техноблэйд теряется — послушайте, он имеет на это право, верно? Он человек — пиглин — из плоти и крови, он даже не настолько стар (ладно, справедливости ради, он давно переступил черту того времени, которое ему богами было отведено на существование), чтобы обладать достаточной мудростью для вменяемой реакции на… Подобное. Он теряется — глупо, как и в любой другой подобной социальной ситуации. Он ненавидит каверзные вопросы и неловкость хотя бы по той причине, что он за столько лет совершено не научился к этому адаптироваться. Важное уточнение: адаптироваться методами, исключающими умерщвление своего собеседника-оппонента. Но, честное слово, не убивать же ему своего племянника? Хотя идея хорошая. Фил расстроится. А последнее, чего Техно хотел бы в этом мире — расстраивать Филзу Майнкрафта. Это с одной стороны. С другой — ему придётся бороться с мигренью, пытаясь объяснить очевидно больному и помешанному подростку, что поцелуи — и прочие сомнительные действия — со своим названным дядей — это плохое, очень плохое решение. — Ты же понимаешь, что ты не можешь этого сделать? — настолько беспристрастно и разумно говорит Блэйд, насколько ему позволяет его беспокойство. Ему страшно смотреть в чужое лицо и глаза, он не знает, что увидит там: крайнюю степень помешательства, голод или, что ещё хуже, осознанность. — Ты бредишь. Ложись спать. Томми хватается за его руку с силой, с которой змеи заворачивают в свои кольца несчастных зверушек. Это сила укуса хоглина, не меньше. Томми заставляет его посмотреть в свои глаза — он безумен. Настолько, насколько может быть безумен ребёнок-солдат и жертва систематических издевательств со стороны слишком большого количества близких людей, которые должны были его защищать. Это их вина. Это их общий грех. Техноблэйда тошнит, ему хочется уйти, но он не может позволить себе оставить человека, за которого он взял ответственность. Он ненавидит роль Мессии, но слишком часто её примеряет. Ему хочется уйти хотя бы ради сохранности собственного рассудка, но ему стыдно и ему жаль этого ребёнка — нет ничего хуже истерики покинутости. Он ничего не поймёт — а Техно ничего не сможет объяснить, потому что он не Фил, не Паффи, не Таббо, не даже клятый Уилбур, который, несмотря на все свои минусы, в искусстве слов всё же хорош. Техно поклонник жанра монолога, ему важно, чтобы его слушали — но именно сейчас, именно в этой ситуации необходимо, чтобы Томми хотя бы попытался его слышать. — Техно, нет, Техно… Постой, ты не понимаешь, — это стремительное погружение в пучину Ада. Это его персональное наказание. — Я не брежу, чëрт, Техно, просто послушай меня, я очень хочу тебя поцеловать, умоляю, я думаю об этом так чертовски давно, я и раньше об этом думал, Техно, — он захлёбывается словами и не может остановить свой поток бреда, — ещё пока ты прятал меня от Дрима, и в Погтопии, а может- а может и ещё раньше… Пожалуйста, Техно, прошу, поцелуй меня. Займись со мной сексом, Блэйд, блять, Техно! Техно Техно Техно Техно. Техно подрывается с кровати так, будто спасается от смертельного броска змеи. Так, словно в его постели, в чужих руках подожжённая связка динамита, а он очень, очень не хочет принести себя в жертву взрыву. Это не стиль Техно совершенно. Он предпочитает не умирать в собственных диверсиях. Блэйд оказывается у двери в мгновение ока, предпринимая самую разумную на свете попытку побега, но не может выйти из комнаты. Там — свет, там тепло огня, там жизнь, там он сам, Техноблэйд. Тут — всё-таки поработившая его темнота, холод бури и брошенный, жалобно и слезливо скулящий ребёнок. И ему его жаль. И это становится его собственной наковальней над головой. И в конце концов он остаётся в этой комнате, абсолютно отдавая себе отчёт в том, что он просто позволяет этому безумию продолжаться. Его рационалистический аппарат, его прагматический подход, его способность думать и на прикладном, и на философском, и на абстрактном уровне — всё в топку. Горит незерским пламенем его идея и слепая вера в то, что он, Техноблэйд — существо, обогнавшее и превознёсшееся над всей своей видовой принадлежностью. Теперь им, как и всеми прочими живущими и умирающими тварями, овладели страсти. Овладел страх и то иррациональное, что досталось ему от предков. От наследия порой действительно сложно сбежать. Томми болен: физически — давно, ментально… Ментально, кажется, как будто и того дольше. Разум говорит Техно, что взывать к адекватности в состоянии пацана бесполезно и, вероятно, чревато истерикой. Огромное, сильное, слишком быстро износимое пигинское сердце — или что угодно другое, в романтической литературе наделяемое ответственностью за чувства — в растерянности и требует утешения. Какого-нибудь. Как-нибудь. Боги в его голове в принципе не могут сойтись на чем-то едином: каждый предлагает рассмотреть варианты разной степени безобразности от кровожадного убийства до покорности судьбе и изнасилования. Техно от них мерзко. Боги сходятся на мысли, что им мерзко от него тоже и это теперь будет его проблемой. — Техно, пожалуйста, — почти со слезами умоляет пацан, будто не видя, что Блэйду и так всё равно никуда не уйти. Он здесь заперт и он в ловушке. Знает ли Томми, как действуют попавшие в силки загнанные перепуганные звери? Техно царапает предплечье тупыми обрезанными под корень когтями, для внутренней уверенности оборачивает вокруг ноги хвост — он слишком подвижный и слишком выдаёт весь спектр его эмоций. А они у него сейчас, к слову, весьма разнообразны. Скрип кровати за спиной, стук босых пяток по холодному полу — у него все ноги в мясо, а он тут бегать вздумал. Любой упрёк застывает комом в горле. Томми подходит со спины — позволяет, позволяет же! — и обнимает, вцепившись тонкими мальчишескими пальцами в рубашку на животе. Чем-то похожи на молодую ещё не задубевшую морковь — наверное, так же вкусно хрустят на зубах. — Техно, пожалуйста. Я люблю тебя, — дыхательные практики не помогают. — Я хочу тебя, Техно. — Я не буду этого делать, — получается слишком холодно и слишком равнодушно. Так, как надо. Намного лучше, чем если бы он кричал. — Техно! — обиженно вскрикивает, едва ощутимо бьёт кулаком в твёрдый пресс. — Это должен быть ты. — Почему? — Ты мне нужен, — его щека прижимается к его бицепсу — он обнимает руку Техно, и теперь игнорировать его присутствие становится всё сложнее. Они все — и он сам, и Фил, и Уилбур, и даже Дрим, Шлатт, Дио, Пит и прочие — когда-то давно и очень крепко проебались. Томми не Уилбур — ему нужна поддержка и устойчивая почва под ногами, чтобы начать летать. Ему нужны его крылья — не те жалкие обрубки за спиной, которые остались после слишком долгого и слишком тесного взаимодействия с абсолютно точно поехавшим Дримом. Ему нужно было воспитание, которое ни тысячелетняя кукушка, ни свиной жрец с извращёнными представлениями о морали, ни самовлюблённый нарко-бизнесмен и шлюха, ни обиженный великовозрастный тиран-диктатор, ни рогатый мудак (тоже бизнесмен и тоже отчасти шлюха, но другого порядка), ни такой же, чёрт возьми, ребёнок — или чуть постарше — не дадут. Ему нужно чтобы его держали за руку, держали в небе и чтобы он знал, на кого мог в случае чего упасть, а не разбиться о жестокую каменистую землю — спрыгнуть с крыши маленького домика на Хайпикселе, вознестись к солнцу подобно Икару и, мелко трепеща еще не развитыми крылышками, столкнуться со своим названным дядей лбами. Ныть от разбитого носа, а не разбитой и разломанной жизни. Получить долю сочувствия, а не издёвки — хотя в ситуации с Техно всегда будет вероятнее второе. Ему правда искренне его жаль. Честно. И Дрима ему жалко, и Фила, и Шлатта, и всех подряд, но, понимаете — когда тебе становится слишком жаль других, ты перестаешь жалеть себя. Таким Техно заниматься не склонен, но всё же доводить это до абсолютного безразличия к себе и собственной судьбе он не собирается. Он себе дороже. Томми у его плеча хнычет и шмыгает носом. Поднимает голову — глаза у него больные, тёмные и грешные. — Займись со мной сексом, — снова начинает, уже без истерики, гудя в нос, намного упрямее. — Нет. — Почему? — цепляется за его рукав. — Потому что я тощий? Слишком мелкий для тебя? — Техно хочет сказать «да», но молчит. — Ты думаешь, я не справлюсь? Не выдержу? Я сильный, Техно! Я смогу! — Томми, дело не в этом, — собирая в себе всё терпение, на которое он способен, пытается ещё раз. Будто ему и без этого не понятно, что попытки вразумления на пацана не действуют. — Ты сын моего друга. Ты человек. Ты мужчина. Ты ещё слишком юн, в конце концов. Иди спать. — Тебе ничего из этого не мешало трахаться с Филом. И замирает Техно вовсе не из-за грубого и злого упрёка в чужом голосе, а скорее… Это определённо не та тема, которую он хочет обсуждать с Томми — да с кем либо вообще. Фил — это другое и всегда этим было. Не безумный повеса Дрим с его склонностью сводить всё к сексу, не Шлатт, с которым у них исключительно деловые отношения, не Ники и Ранбу, которых он бережёт и несомненно любит, не кто-либо ещё. Фил это особенное — их связывают столетия общей истории и прошлое, которое Техно хотел бы похоронить в раскалённых недрах Ада, откуда он выполз подобно дьяволу. В бурном течении лет стачиваются недомолвки, неловкости, естественное стеснение и любые ярлыки, к которым Техно питает такую непомерную страсть. Фил другой — он не вписывается ни в картину мира Блэйда, ни в его мировоззрение, ни в предпочтения, но только ему одному это и позволено. Техноблэйд не скажет, что между ними, зачем они это делают и кем это делает их — и эта шаткая неопределённость чешет его глубинное желание защищать это «своё» и защищаться. Это не подлежит никаким обсуждениям — и уж точно не смеет стать рычагом давления на Блэйда в этом жалком наивном шантаже. — Мои отношения с Филом тебя не касаются, — может, слишком грубо отвечает Блэйд, сбрасывая с себя чужие руки. — Уймись. — Тогда я пойду к другому, — в его голосе — упрямство и злость, и видят боги как Техноблэйд это ненавидит. — Уил мне не откажет — его точно не смущает ничего из того, что я сказал, ни тем более наше родство. И Таббо мне не откажет. И Панз. И Дрим. Техно смотрит на него с отвращением. Пацана это, кажется, абсолютно не смущает. — Дрим мудак, конечно, но я ему нужен. Он уже делал это, знаешь? — Томми — целиком упоение и маниакальность во взгляде. Техно, в целом, и так догадывался, чем могла обернуться эта странная связь подобных людей. Что там у них было? Логстедшир? Удивительная ситуация — Дрим и Томми были друг для друга и жертвами, и мучителями одновременно. Зная Дрима, никому от этого весело не было: ни ему, ни Томми, ни сейчас, в перспективе, Техноблэйду. — Мне было больно. Он, блять, полный придурок, но если ты откажешь, я пойду к нему. — Успокойся, — Техно честно предпринимает попытку быть рациональным и поддерживать накал бреда в этой комнате хотя бы где-то около нормы. — Я не успокоюсь! — огрызается пацан, скалясь. — Не успокоюсь, пока ты не согласишься. Упрямый. Бешеный. Дикий и стихийный, от него болит голова и ноет в мышцах где-то между крепко сжатыми на его плече руками. Похож на Уила — шантаж в его стиле, Техно узнаёт эти угрозы самомучением ему на зло, — но Уилбур обиду всегда таил в себе, пытаясь приправлять раздражение всякими приятными улыбками. Техно от этого тошнит. Ему кажется, эта ситуация преследует его уже не в первый раз. Уилбур, сладкоустный соловей, был таким же его воспитанником, как и Томми, и тоже, вероятно, был подвержен каким-то особым Техноблэйдовским флюидам. Уил был ему близок — пять лет наедине, пять лет между беспокойным нервным отроком и не менее беспокойным старым пиглином. Техно не назовешь лучшим отцом на свете, но он пытался быть им вместо Фила — хотя, откровенно говоря, стоило просто придушить мальчишку во сне и избавить их всех от мучений. Техно бы так никогда не сделал, конечно, но эта мысль не отпускала — и вернулась равнодушным и усталым «А я видел, как ты рос, пострелёнок», когда Уилбур, безумный Уилбур, домогался его в мрачных стенах Погтопии. Поймал его, уставшего и взмокшего после изнурительной работы на грядках, около оружейной, удивительно резво прижал к стене. Шептал. Техно слишком хотел спать и слишком хотел есть, чтобы реагировать — молча стоял, глядя в стену, думал о своём. Было плохо, но он отодвинул все чувства, весь разум подальше — сказал Уилбуру только не приближаться, и оставил эту ситуацию на потом. Он бы крышей двинул, если бы тогда это попытался рационализировать. Психика бы подвела, но, к счастью, всё равно сработала оперативно — травматическое воспоминание не напоминало о себе до поры до времени. До этой поры, конечно же. Его тошнит. Он этого всего не просил, понятно? Он ничего из этого не заслужил — по крайней мере, он готов спорить с богами чтобы доказать, что так оно и есть. Томми тянет его за локоть, скребёт по ткани, пытаясь слепо притянуть к себе ближе, и Техно уже больше не в силах сопротивляться. Нужно было сказать «Хочешь к Дриму? Иди», нужно было сказать «Если ты хочешь иметь дело с Уилбуром, я тебя не держу». В конце концов, ему плевать на Томми и что с ним будет, но проблема в том, что это ложь не только пацану, но и самому себе в первую очередь. А лжец из Блэйда на редкость скверный. Эти дети… Они его пугают. Томми тянется к нему и действительно целует — Техно чувствует тепло и давление на собственных губах, и каждую, даже самую маленькую крохотную трещинку на чужих. Мерзость — но Техно зачем-то решает пацана не отталкивать. И всё это — словно искривлённые лучи света через призмарин, биение собственного сердца в ушах и будто сквозь дымку ощутимые прикосновения холодных ладоней к его почему-то горячим щекам. Он Незерский выродок — у него по сосудам не кровь, а лава густая течёт, он и зимой на снегу спать может, но сейчас почему-то жарко. Жарко, стыдно, страшно. Он не знает, что делать. Томми по-змеиному обнимает его за шею, тянется, вжимается, сильнее воздействует. Всё разумное в Техноблэйде умирает с воплями адских фурий, но он стоит покорно, как и тогда, с Уилбуром, и терпит то, что терпеть нельзя. Томми избаловали — и Техно продолжает его баловать, доказывая на своём примере, что пацан останется безнаказанным в любом случае. Что ему никто не воспротивится и все захотят потакать его желаниям, даже если это не так. Даже если Техно просто великовозрастный растерявшийся придурок, которому не объяснили, что делать в подобных ситуациях. Никто его не направил и не наставил — и теперь всем миром пожинают последствия. Они с Томми совершенно разные: в видовом плане, в возрасте, в образованности, в разумности, в мастерстве разного рода и даже, возможно, какой-то житейской мудрости, — но всё же чем-то определённо похожи. И это не утешает. Техно смотрит в эти глаза, синие-синие, самого кобальтово-аквамаринового оттенка, прямо как… просто в целом знакомые и… И Техно предпринимает самую свою последнюю решительную попытку сопротивляться. Томми правда мелковат и худоват для своего роста, но это, вероятно, одна из граней специфики пубертата. И особенного строения элитрианских костей — а пацан, как Блэйд себе напоминает, всё же больше птица, чем человек. Прямо как Фил. И глаза у него такие же завораживающе-хищные, пугающие, чарующие, но Техно не поддаётся этой магии. Инстинкту самосохранения, рефлексам, абсолютно без разницы чему. Просто ещё раз себе напоминает, что надо быть осторожным. Он отталкивает Томми со всей нежной обходительностью, на которую способен, но настойчиво — если он не отстоит себя и свои желания сейчас, он никогда этого не сделает. У Томми была очень хорошая школа в плане манипуляций, психологических игр и эмоционального давления — это всё если не брать в расчёт его прекрасную осведомлённость о том, как Техно ему несмотря ни на что потакает. Пугающе объёмный опыт. С обоими его профессорами Блэйд предпочёл бы контактировать как можно меньше. И вот сейчас, отступаясь, соскальзывая с чужих плеч, Томми издаёт первый обиженный клёкот. Техно вздрагивает и мгновенно подбирается, даже истерзанные уши подрагивают от того, что он услышал — почувствовал — что-то знакомое. Томми, чёрт возьми, не затыкается: глаза бессмысленно стеклянные, мутные, подёрнутые трупной молочной дымкой, а из груди — истеричный визг пополам с несформировавшимся ещё в силу неразвитости особенного речевого аппарата ревущим кличем, сейчас больше подходящим на трудноописуемые повизгивания-поскрипывания. Звучит как несмазанные петли дверей или тошнотворное царапание стекла ножом. Невыносимо больно. Филза хрипел как Визер и визжал громче гаста. От его голоса сотрясались стёкла — Техно помнит, — и пробирал он болезненно, до самых костей. Парализовал любого неготового к такому подарку судьбы. А потом раздирал на части — и зачастую вовсе не фигурально, когти Фил имеет на зависть острые. Как у ночного хищника — только крупнее, ибо охотится он отнюдь не на мелких грызунов. Техно сдерживает в себе позыв заткнуть уши, несмело отступает к двери. Томми воет — громче бури, громче вьюги, страшнее битвы и смерти, — орёт, надрываясь, и вдруг внезапно замолкает. И что-то видит Техно в его лице такое, что заставляет его отступить и испугаться. Темнота комнаты и всё то грязное, мрачное, давным давно сгнившее, что было только между ними и всегда невидимо витало в воздухе, осталось позади. Дверь закрывается с глухим хлопком.