Оплот стойкости

Ледяное спокойствие из которого он высечен будто, иногда, всё же даёт трещину. Едва уловимо и не совсем понятно, но в такие моменты лучше не попадаться ему на глаза, если жизнь дорога. Люмин иногда кажется, что лёд подошёл бы ему куда лучше, но ведь и правда в другом: как бы вода не менялась, сколь бы много не подстраивалась под другие формы и не плодила жизнь — когда её много и когда она бушует, то способна резать тонкими лезвиями, что перекрывают аорту и выбивают из тела дух навечно. Вода, если не давать ей время от времени спускаться, в конце концов затопит мир и страшные, разрушительные бури постигнут его. Это убийца, на самом деле, убийца что становится плодородном и мягким, если позволять ей время от времени заполнять других. Поэтому, Люмин понимает, насколько он в ней нуждается. Однажды она уже покинула Инадзуму и едва не случилось непоправимое. Вода вышла из берегов, заполнила собой всё пространство и бушевала до тех пор, пока ей не доставили срочное послание сразу от двух важных для неё людей — Управляющего клана Камисато и Сирасаги Химэгими — так что, единственное что ей оставалось, поспешно вернуться обратно и принять всё буйство воды на себя. Он был несдержан, а на утро слишком сладко вылизывал её, вымаливая прощение. Глава клана Камисато, глава комиссии Ясиро, Оплот стойкости, о чьём величии и красоте, мудрости и мастерстве слагали легенды, действительно был таковым как о нем говорят. И Люмин, глядя на него, таяла-таяла-таяла, теряя себя безвозмездно и окончательно. Его лик, будто самой Луной освещённый, точёный и бледный, полон такой красоты, что она, та кто повидала сотни миров и побывала под открытым небом Тейвата, перестаёт дышать и замирает. Он прекрасен и эта красота сжигает её и пленит так, что всякая цель теряет смысл. И изящества в нём столько же, сколь мужества. Люмин, если говорить очевидно и откровенно, готова лежать под ним сутками, пока глаза не станут слипаться, а сознание не покинет разум. И даже тогда, душой и сердцем она будет искать его. Один его взгляд заставляет трепетать и волноваться, один взмах руки и она готова подчиниться, сделать для него всё, стать для него всем. И правда в том, что ради него она готова убивать. Ради его спокойствия ей нестрашно столкнуться в схватке даже с Сёгуном, Божеством. Ведь если её смерть принесёт ему хоть чуточку спокойствия и постоянства, она сделает и это. — Мой Господин… — отблеск настольной лампы играет тенями на его лице, делая похожим его в действительности на демона. Искусителя, опасного и кровожадного, прекрасного вместе с тем. Такому демону не жаль отдать душу и тело. — Я почти закончил, — он тянет вежливую улыбку и дочитывает очередной документ на своём столе, пока Люмин неподвижно восседает на футоне прямо в его кабинете. В этой части поместья сейчас нет никого. Они знают, что в такие дни их нельзя беспокоить. Ей немного холодно, но она напротив скидывает с себя домашнюю юката, что Аяка любезно ей подарила. Люмин видит, как трепыхают крылья его носа. Он чувствителен, осязает любые запахи потому что так обучен — видеть угрозу во всём — однако, она не угроза. Люмин знает — для него она и правда всё. И то, как сводит с ума её запах, она знает не понаслышке. Сладкий мускус обволакивает комнату, Люмин небрежно проводит руками, будто оглаживая себя, и разводит ноги чуть шире, привставая на коленях. В его глазах бушуют грозы но даже так, он не поднимет головы. Он зол на мир и лишь сейчас, в эту секунду, сознание понемногу слабеет, переключаясь на неё. Талая вода, готовая обрушиться на неповинных убийственным потоком, наконец, становится спокойной, такой какой и должно ей быть. И тонкие лезвия воды, что витают невидимыми лепестками прямо над головами, понемногу рассеиваются. Оплот стойкости изредка шатает от возможных бурь и штормов, но на то она и рядом. Всегда примет и поймёт. Ей хочется, чтобы он знал это. Никто и никогда не узнает, сколь горечей он постиг и как сильно рвался ввысь, пока бездна человеческая не сыграла жухлыми костями на останках мертвого клана. И как готов он был себя раскромсать, обессиленный и обезвоженный, ибо на долю человеческую таких страданий не должно выпадать. Она всё это знала, читала в глазах, таких тихих и глубоких, точно воды меж звёздных рек. И лишь там, на самом дне видела, как сильно в нём бушуют штормы. Он — противоречие, обманчиво ласковое и учтивое, хотя и этого в нём полно. Будто второе дно, за ширмой регалий и приличий, обязанностей и ответственности, в нём крылось и иное. Иногда, жажда убивать. Он был истинным убийцей. Не было в нём наслаждения, но желание пролить кровь и сойтись в схватке порой грозило ненужной смертью. Люмин нравилось наблюдать за переходами его личностей. Когда одну сменяла другая, тёмная и кровожадная, беспощадная и расчётливая. Он был прекрасен одинаково, но более всего трогало душу то, что даже в самое тёмное время своего сердца он всегда помнил о тех, кто дорог. — Господин… — стон вырвался из уст одновременно с тем, как пальцы закружили вокруг клитора, то поглаживая, то надавливая. Теперь он не мог оставаться безучастным. Невольно подняв голову и проваливаясь в плен бездонных глаз, Люмин застонала громче. Пальцы стали быстрее, а взгляды все яростнее. — Пожалуйста… — взмолилась она, уверенная в том, что теперь он окажется рядом. В тот же миг он оказался совсем рядом, прямо над ней. Его тело, сильное и крепкое, красивое, почти вдавило её собственное в футон. Холодные руки тут же огладили бёдра, буквально вжимая в себя. Сегодня он был более ласков и сдержан. Очевидно, его злость поутихла. Теперь но готов был принимать, не только брать, потому, аккуратно оттолкнув его, Люмин опустилась ему между ног, стягивая кимоно и оголяя широкую грудь и торс. Видит Небо, этот человек был любим Семерыми, а иначе, откуда столько красоты и изящества, откуда столько стати и безмятежности в том, кто готов одним взглядом крушить мир? Кто наделил его таким величием и такой мудростью, умом? — Торопись, — он велел ей сдержанно, оглаживая ладонью скулы, но она видела, как вздымалась его грудь, как блуждал его взгляд по ней. И она наклонилась, стягивая брюки и обхватывая головку ртом, вылизывая, будто жжёную карамель что так полюбилась Паймон. Она брала глубоко, лизала и наслаждалась им, но даже тогда он не издал ни звука, лишь запрокинул голову к небу и стальной хваткой удержал её собственную, изливаясь ей в глотку. Люмин успела лишь облизаться, когда жадный поцелуй накрыл уста. Он хрипло дышал между её губ, раздираемый желанием целовать и целовать её до тех пор, пока губы не припухнут, или же, наконец, овладеть ею. И это видение, то с каким обожанием, с каким безумством — совершенно похожим на её собственное — он глядел на неё, сводило с ума. — Мой Господин… — прошептала она, оставляя один целомудренный поцелуй на его устах, точно запечатывая их. — Пожалуйста, — и толкнула его назад, укладывая на спину. Сколь бы сильно не хотелось ей овладеть им, подчинить себе, она знала, единственный кто всегда будет подчиняться — она. Ибо он тот кто властен над ней отныне и вовеки веков. Он тот, чей взгляд заставит застыть в трепете намерения и ожидании солнца. Он тот, кому она хотела подчиняться. Потому, оседлав его, она видела, как в его глазах она послушно подставляется сзади. — Пожалуйста, — повторила и опустилась на него резко, отчаянно и так желанно. Его стон, гортанный и хриплый, выбил из неё дух. Ей хотелось заставить его стонать, ещё и ещё и ещё. Хотелось слушать его голос, точно лепесток сакуры в безмятежном саду Суйю. Освежающий и нежный, от самых глубин сердца идущий голос. — Господин, пожалуйста, ещё, — взмолилась она и точно кошка, стала на нем извиваться и сжимать его так туго, что он не выдержал, сжал её бёдра и громко выдохнул, и снова, когда она опустилась под другим углом, глубоко насаживаясь. Язык жил своей жизнью, она лизала его, кусалась и целовала, стонала в унисон и возвышалась к самим Небесам. — Так хорошо… — простонала, когда он удержал её на месте и толкнулся сам. — И так тоже, — шальная улыбка, когда он сел и стал вбирать в рот то ореолы то груди. Его руки, большие ладони с красивыми пальцами, прошлись по форме и жадно сжали, а язык припал лаская вместе с губами. Темп стал быстрым, рваным и диким. Она скакала на нём точно девица не знавшая что такое благородство. Ох, будь он преемником, не главой, дозволила бы почившая матушка столь дерзкий разврат и распущенность? Одобрил бы отец? А что сказал бы её собственный брат на подобное поведение? — Не думай, — прошептал. Он знал о ней всё. Даже то, какие мысли и в какой момент они её посещали. — Не буду, — и она отдалась во сласть порокам, подчиняясь его прихотям и позволяя себя подчинять.