Аполло-1. Церера

Февральское утро в Москве не спешило вступать в свои права. За окном спальни, где они жили уже третий год, не было привычной для этого месяца лютой стужи, только ветер гнал по небу низкие облака, и редкие снежинки разбивались о стекло, не долетая до земли. Их квартира на двадцатом этаже новостройки в Хорошёво-Мнёвниках спасала от этой промозглой сырости: панорамные окна выходили на запад, и по утрам, если небо было чистым, солнце заливало спальню золотистым светом, заставляя воздушные тюли плясать на полу легкими тенями. Сейчас, в шестом часу утра, когда город за окном еще спал, а дворник внизу методично скрёб лопатой по асфальту, Полина чувствовала его дыхание на своей макушке. Тяжелое, теплое, с той утренней хрипотцой, которая появлялась только после глубокого сна. Его рука, тяжелая и уверенная, лежала поперёк её живота, прижимая к себе, и от этого простого жеста внутри разливалось такое спокойствие, что хотелось просто лежать и слушать, как ровно бьётся его сердце. Но будильник на её телефоне, который она по своей дурацкой привычке ставила даже на выходные, уже через пять минут должен был зазвонить. А ей сегодня на работу. Отчёты, ведомости, цифры — всё это множилось и путалось в голове, не давая покоя даже во сне. Она работала в Проектном институте, где когда-то начинала с младшего специалиста, и за три года доросла до ведущего инженера. Ей нравилась эта работа — не только за оклад, который позволял чувствовать себя независимой, но и за ощущение собственной нужности. — Полинка, — его голос прозвучал глухо, почти жалобно. Он не открывал глаз, но уже чувствовал, что она не спит. — Почему в субботу ты не могла поставить будильник позже? На часах шесть утра. Зачем тебе на работу вообще? Она не видела его вчера вечером — уснула на диване под какой-то дурацкий фильм, а проснулась уже в кровати, чувствуя, как он перекладывает её, бережно, будто хрупкую вещь. И сейчас, лёжа к нему спиной, она чувствовала себя виноватой. За то, что уснула. За то, что не дождалась. За то, что сегодня опять уйдёт, а он останется один в их большой квартире, где тишина по утрам кажется особенно гулкой. — Я болела на той неделе, — напомнила она, чувствуя, как его пальцы начинают медленно задирать край её ночной сорочки, скользя по бедру. — Кто настоял, чтобы я дома осталась? Она шлёпнула его по руке, скорее для вида, чем всерьёз. Он лишь усмехнулся, и она кожей почувствовала эту вибрацию — смех, что родился где-то глубоко в груди и прокатился по её спине тёплой волной. — С температурой? Какая там средняя по аду? — он прижал её крепче, и она почувствовала, как его дыхание смешивается с запахом её волос, шампуня с жасмином. — Не смеши меня. Скажи спасибо, что я не пришёл к тебе в кабинет. — Долго ты меня домогаться будешь? — она вывернулась из его рук и села на кровати, чувствуя, как холодный воздух комнаты обжигает разгорячённую кожу. — Я ещё не умывалась, а мне на работу. Он потянулся к её коленке, и она отдернула ногу, ловко, как кошка, и уже вскочила с кровати, накидывая халат. Халат был мягкий, махровый, персикового цвета, она купила его на распродаже ещё до того, как они съехались, и он до сих пор висел на крючке в спальне, потому что Павел говорил, что в нём она похожа на спелый персик. — Я видел тебя разную и целовал разную, — он откинулся на подушки, и в его голосе не было ни капли обиды, только насмешливое, теплое спокойствие. Его глаза следили за ней из-под полуопущенных век, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё всегда перехватывало дыхание. — И что, что ты ела вчера сырный попкорн? Пропусти сегодня. Выходной же. — Мне правда нужно, я обещала, — она уже была в ванной, включила воду, приготовилась чистить зубы, когда услышала его тяжёлый вздох. Она точно знала — сейчас он откинется на мягкое изголовье их кровати, потрёт ладонью лоб, хлопнет по щекам, пытаясь проснуться окончательно. И будет ждать. Он всегда ждал. Она высунула голову из ванной, щётка так и торчала у неё изо рта, паста пузырилась на губах, и он, увидев её, не смог сдержать улыбки. Такой она нравилась ему больше всего — домашней, растерянной, настоящей. — Выплюнь пасту, я не пойму, — сказал он, уже проверяя что-то в телефоне. Потом посмотрел на неё поверх экрана и покачал головой. — Знаешь, мне иногда кажется, что я твой опекун, а не мужчина. — Папочка? — она произнесла это нарочно, с вызовом, и он скривился, но она знала, что это лишь игра. За шесть лет они успели изучить друг друга досконально. Она вернулась в ванную, сполоснула лицо, поправила волосы. В зеркале отразилась женщина, которой тридцать, у которой есть любимая работа, квартира на двадцатом этаже и мужчина, который сейчас дожидается её на кровати. Когда-то она думала, что счастье — это что-то громкое, праздничное. А оно оказалось тихим. Как это утро. Как его рука на её талии. — Иди сюда, погрейся ещё пять минут, — услышала она его голос и, не заставляя себя просить, выбежала из ванной. Она нырнула под одеяло, чувствуя, как его тело, нагретое за ночь, обволакивает её. Уткнулась носом в изгиб его шеи, туда, где билась жилка, и вдохнула этот запах — утра, сна, его. Желание оставить на его коже след стало невыносимым. Она прикусила кожу губами, и он вздрогнул, потом рассмеялся тем тихим, гортанным смехом, от которого у неё слабели колени. — Почему ты не хочешь перейти ко мне в компанию? — спросил он, когда она наконец скинула его руку и села на кровати, поправляя сбившуюся ночнушку. — Тебя не убедит даже новый отдел? — Я не пойду к тебе работать, — она встала, прошла к комоду, открыла ящик с бельём. — Я не хочу переносить работу домой. Ты начальник у себя, я подчинённая у себя. Меня это устраивает. Она говорила это уже в сотый раз, и он, кажется, уже смирился. Она выбрала бельё — чёрное, плотное, практичное, — и потянулась за его рубашкой, той самой, чёрной, фланелевой, что висела на спинке стула. — Ты в моей рубашке, — заметил он, и в голосе не было удивления — только констатация. — Твоя рубашка мягче других, — ответила она, застёгивая пуговицы. — Итальянская, между прочим, — усмехнулся он. — Я на ней собирался на переговоры. — Купишь новую. Она знала, что он не будет покупать новую. И он знал, что она продолжит таскать его вещи. Днём, сидя в своём кабинете на двенадцатом этаже, Полина оторвалась от чертежей и посмотрела в окно. За стеклом была Москва — серая, суетливая, живущая своей быстрой жизнью. Телефон завибрировал. [Паша, 12:04]: Ты поела? [Паша, 12:05]: Пришли фото [Паша, 12:05]: Не строй глазки, я знаю, что ты не ела Она улыбнулась, сделала селфи на фоне разложенных чертежей — строгая блузка, волосы собраны в пучок. Отправила. [Полина, 12:07]: Работаю. Ты мешаешь. [Паша, 12:07]: Мешаю? Я забочусь. [Паша, 12:07]: Если я поднимусь к тебе в кабинет, твои коллеги поймут, почему ты не хочешь ко мне в компанию. [Полина, 12:08]: Не смей. [Паша, 12:08]: Шучу. Но ты красивая. Даже когда злишься. Она убрала телефон в ящик стола, чтобы не отвлекаться, но краем глаза ещё раз скользнула по экрану. Он всегда так делал — отправлял сообщения в середине дня, чтобы она знала, что он думает о ней. Через час, когда Полина допивала остывший кофе и разбирала входящую почту, она вспомнила, что давно не слышала Настю. Подруга пропала из чатов последние две недели, на сообщения отвечала коротко, а когда Полина предлагала встретиться, отмахивалась: «Много работы». Она набрала номер. Настя взяла трубку после третьего гудка, голос был глухим, будто она не спала несколько ночей. — Привет, — Полина откинулась на спинку стула. — Ты где пропала? — Полина, привет. Работаю, — в голосе Настя слышалась усталость, но она старалась говорить бодро. — Заказов много. То одна съёмка, то другая. — Ты нормально выглядишь? По голосу — нет. — Нормально, — слишком быстро ответила Настя. — Просто устаю. Клиенты нервные, свет не ловлю, сама знаешь, как бывает. Полина хотела спросить ещё, но Настя её опередила: — Ладно, Поль, мне пора. Модель уже ждёт. Потом созвонимся, хорошо? — Хорошо. Не пропадай. — Не пропаду, — пообещала Настя и отключилась. Полина посмотрела на тёмный экран, пожала плечами и вернулась к чертежам. У всех бывают тяжёлые периоды. У Настя он точно пройдёт. Вечером Полина спустилась на парковку. Павел ждал её, прислонившись к капоту, в чёрном пальто, с непокрытой головой, в снежинках, которые таяли в волосах. — Ты замёрз? — спросила она, подходя. — Ждал, — ответил он и шагнул к ней, обнял, уткнулся носом в макушку. — Я приехал в час. Ждал семь часов. — Я же сказала, что выйду в обед. — А я приехал в час и ждал семь часов, — повторил он, открывая перед ней дверь машины. Она нырнула в тёплый салон, пахнущий кожей, кофе и им. Он сел за руль, но не завёл двигатель. Повернулся к ней, и в его глазах она увидела то самое, от чего у неё каждый раз слабели колени. — Паш, мы на парковке, — выдохнула она. — Я знаю. Он перегнулся через рычаг коробки передач, прижал её к креслу, и его губы нашли её губы. Не нежно, не бережно — жадно, собственнически. Его руки скользнули под её куртку, под рубашку — его рубашку — и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками. — Блять, — выдохнул он, когда его пальцы наткнулись на джинсы. — Напомни мне купить тебе юбки. — Ещё один пункт, почему я не буду на тебя работать, — прошептала она, помогая ему расстегнуть пуговицу. — Потому что я хочу тебя сейчас, а не дома, — он накрыл её губы поцелуем, и она почувствовала, как его пальцы скользят по белью. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и когда он вошёл в неё, мир за окном перестал существовать. — У нас есть десять минут, — прошептала она, вплетая пальцы в его волосы. — Потом Лобановы пойдут на развивашки. — Успеем, — усмехнулся он. Он успел. И она успела — кончила, закусив губу, чтобы не закричать. Он вышел из неё в последний момент, кончая себе на руку, и они сидели, прижавшись лбами, и пытались отдышаться. Потом он достал из бардачка влажные салфетки, и пока она вытирала живот, тихо сказал: — В чём… — она хотела сказать про одежду, но он уже открыл дверь, вышел, обошёл машину и достал из багажника пакеты. — Я купил тебе рубашки, — он протянул ей два пакета — один розовый с чёрными полосками, второй с незнакомой ей надписью. — В надежде, что ты перестанешь таскать мои. — Не перестану, — она заглянула в пакеты, разглядывая мягкую ткань. — Знаю. Но хоть иногда будешь выглядеть прилично. — С тебя ещё трусы, — напомнила она. — Завтра куплю. Она оделась, поправила волосы, и они вышли из машины. В этот момент лифт на парковке открылся, и оттуда вышли Лобановы — соседи, с которыми они делили лестничную клетку. Вся семья: сам Лобанов, его жена и трое детей. — А, молодые люди, — Лобанов, увидев их, поморщился. — Опять на нашем месте? — Место свободное, — спокойно ответил Павел. Полина присела перед младшей девочкой — лет пяти, с огромными голубыми глазами и светлыми косичками. — А вы умеете показывать фокусы? — спросила девочка. — Умею, — Полина улыбнулась и подняла руку, сложив пальцы так, что на ладони появилась тень. Девочка смотрела, затаив дыхание. Полина медленно, плавно сложила пальцы в фигурку собаки, потом кошки, потом зайца. — Круто! — выдохнул один из мальчишек-близнецов. — А ещё покажите! Полина сложила пальцы по-другому, и на ладони появился заяц с длинными ушами. — Папа, ты видел? — девочка дернула отца за рукав. — Тетя показала зайчика! Я тоже хочу научиться! Лобанов посмотрел на дочь, потом на Полину. В его глазах на секунду мелькнуло что-то тёплое. — Молодые люди, — сказал он, кашлянув, — вы бы поосторожнее. Дети впечатлительные. Ещё начнут дома эти фокусы показывать, спать не уложишь. Полина подошла к девочке, поправила съехавшую шапку. — Ты запомни, как я пальцы складывала, — сказала она тихо. — Потренируйся дома, и у тебя обязательно получится. А если не получится — попроси папу показать. Он тоже умеет, просто стесняется. Девочка посмотрела на отца с надеждой. Лобанов густо покраснел. — И вы, — Полина подняла на него глаза, — когда-то тоже были молодым. И наверняка сами показывали кому-то такие фокусы. Лобанов что-то буркнул, быстро загрузил детей в машину. Жена, усмехнувшись, кивнула Полине и села за руль. Девочка высунулась в окно: — Тетя, спасибо! Я обязательно научусь! Машина выехала с парковки. Полина почувствовала, как Павел обнимает её сзади. — Что ты ему сказала? — спросил он, уткнувшись носом в её макушку. — Напомнила, что он тоже был молодым. И как это — хотеть удивить ребёнка. — Ты невыносима, — прошептал он. — Я знаю. — И я тебя за это люблю. Он поцеловал её в макушку, и они пошли к подъезду, чувствуя, как снег хрустит под ногами, и в воздухе пахнет зимой и обещанием долгого вечера вдвоём.