Глава 3. Научная ярмарка
3 мая 2026 г., 12:00
Октябрь.
Студенчество .Полины
Научная ярмарка должна была стать обычным университетским мероприятием — скучным, обязательным, тем, от которого хотелось отмазаться под любым предлогом. Но Павел, который к тому времени уже закончил аспирантуру и числился при кафедре внештатным преподавателем, решил иначе. Он отобрал четверых студентов с проблемными предметами и сказал, что участие в ярмарке зачтётся на экзамене.
— Кто у вас староста? — спросил он, когда список был составлен, и ребята, не сговариваясь, указали на Полину.
Она открыла рот, чтобы сказать, что у неё нет проблем с насосами, что она сдала всё с первого раза, что она не хочет, но он перебил:
— Отказы не принимаются.
И она замолчала. Потому что в его голосе было что-то такое, от чего все возражения казались бессмысленными.
В день ярмарки она надела то, что носила обычно — джинсы, белую рубашку, лёгкий свитер сверху. Волосы собрала в хвост, чтобы не мешали. Очки решила не надевать — они давили на переносицу, и после долгого дня начинала болеть голова. Она посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Нормально. Обычно. Незаметно».
Он ждал её у входа в главный корпус. Увидел — и его взгляд задержался на ней дольше, чем нужно. Она почувствовала это — теплое, тяжёлое прикосновение его глаз — и отвела взгляд, сделав вид, что проверяет что-то в телефоне.
Ярмарка проходила в огромном зале, где расставили стенды, развесили плакаты, поставили проекторы. Пахло типографской краской, свежим кофе и тем особым волнением, которое бывает перед любым публичным мероприятием. Павел ходил между стендами, расставлял студентов, объяснял, что и как нужно делать, и Полина, наблюдая за ним, не могла отделаться от мысли, что он здесь — главный. Не потому что так положено, а потому что он умел быть в центре, не прилагая к этому никаких усилий.
Она думала, что её поставят к какому-нибудь стенду — может, к чертежам, может, к макетам. Но он оставил её рядом с собой.
— Ты будешь на галерее, — сказал он, кивая на небольшой балкончик на втором этаже, откуда был виден весь зал. — Оттуда лучше видно, что происходит. Если что-то пойдёт не так — ты меня подстрахуешь.
Она хотела возразить, сказать, что она не его помощница, что у неё есть свои обязанности, но он уже отвернулся, и слова застряли в горле.
Они поднялись на балкончик. Полина облокотилась на перила, смотрела вниз, на суету, на родителей с детьми, на студентов в белых халатах и строгих костюмах. Павел стоял рядом, и она чувствовала его плечо, его дыхание, его запах.
— Нужно будет расставить ребят так, чтобы по интересам, — сказал он, глядя на зал. — Чтобы каждый был там, где разбирается. Как думаешь, кто куда?
Она не ожидала вопроса. Помолчала, обдумывая, и ответила:
— Никита лучше в черчении. Лику на технические… нет, Лику на черчение, а Никиту и Катю на механику с сопроматом. Парням больше верят в технических науках. Серёжу и Влада на эстафеты.
— Быстро ты распределила, — он усмехнулся, и в его голосе было что-то похожее на уважение. — И правильно.
День тянулся долго. Поток абитуриентов и их родителей не иссякал, вопросы сыпались один за другим, и Полина, глядя сверху, видела, как ребята справляются, как устают, как сменяют друг друга на перерывах. Она передавала указания, отвечала на сообщения, следила за тем, чтобы никто не оставался без воды и еды. И всё это время чувствовала его присутствие.
Иногда она ловила его взгляд — долгий, тёплый, изучающий. Он смотрел на неё не так, как на других студентов. Не оценивающе, не снисходительно. А будто видел в ней что-то, чего не замечал раньше. Она отводила глаза, делала вид, что занята, но внутри всё переворачивалось.
К вечеру, когда поток схлынул, а ребята разошлись по домам, они остались на балкончике вдвоём. Солнце садилось за горизонт, заливая зал оранжевым светом. Свет ложился на пол длинными полосами, поднимался по стенам, и скоро должен был погаснуть совсем.
Полина стояла, облокотившись на перила, и чувствовала, как усталость наваливается на неё, тяжёлая, но приятная.
— Напиши ребятам, что через час закругляемся, — сказал Павел, подходя ближе. — Они могут сразу расходиться. А нам с тобой надо на наших стендах всё собрать.
— Угу, — она быстро печатала сообщение, чувствуя, как он наклоняется к ней. Снова этот запах.
Она закрыла глаза на секунду, позволяя себе просто вдохнуть, и тут же открыла — испугалась, что он заметит.
— Простите, — сказала она, не поднимая головы. — Как называется парфюм?
Она не знала, зачем спросила. Может быть, чтобы купить такой же и пропитать им всю свою комнату. Может быть, чтобы запомнить навсегда. Может быть, чтобы просто что-то сказать, чтобы нарушить эту тишину, в которой она слышала только его дыхание.
Он не ответил. Она подняла голову и увидела, что он смотрит на неё. В его глазах не было той наглой уверенности, которая была в их первую встречу. Было что-то другое — теплое, почти нежное, от чего у неё перехватило дыхание. Оранжевый свет заката падал на его лицо, делая его мягче.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Не говорите, что я красивая, — сказала она, и в её голосе не было прежней резкости. Только просьба. Тихая, почти неслышная.
Он шагнул к ней, и она не отступила. Его рука потянулась к её лицу, чтобы поправить выбившуюся прядь, и она, вместо того чтобы отстраниться, наклонила голову к его руке. Она чувствовала его пальцы — теплые, чуть шершавые — и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент.
Он коснулся её волос, замер.
— Что же я делаю, птичка моя, — прошептал он.
Она смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Не было ни ярмарки, ни студентов, ни заката. Был только он. Его рука, замершая у её виска. Его глаза, в которых отражался оранжевый свет. Его запах, от которого кружилась голова.
— Птичка, — повторила она тихо, пробуя слово на вкус. — Почему птичка?
— Потому что ты лёгкая, — сказал он, и в его голосе не было игры. — Потому что я боюсь, что если сделаю резкое движение — ты улетишь.
Она хотела сказать, что не улетит, что она уже давно здесь, что она никуда не денется, но слова застряли в горле.
— Нам нужно собрать стенды, — сказала она, отступая на шаг.
— Нужно, — согласился он, опуская руку.
Они спустились в зал. Свет уже почти погас, и в помещении было сумрачно, только уличные фонари за окнами отбрасывали длинные тени. Они собрали материалы, упаковали макеты, выключили проекторы. Работали молча, но в этом молчании не было неловкости.
Когда всё было готово, они вышли из корпуса. Ночной воздух был холодным, и Полина, поёжившись, запахнула куртку. Он заметил.
— Замёрзла? — спросил он.
— Нормально, — ответила она.
— Я подвезу тебя, — сказал он, и она, не спрашивая, кивнула.
В машине было тепло, пахло кожей и кофе. Она откинулась на сиденье, чувствуя, как усталость наваливается на неё.
— Ты сегодня хорошо работала, — сказал он, не глядя на неё. — Спасибо.
— Это моя работа, — ответила она.
Он завёл двигатель, и они поехали. Город проплывал за окном — огни витрин, редкие прохожие, деревья, уже почти голые. Полина смотрела на всё это и чувствовала странное спокойствие.
У общежития он остановил машину, и она, выходя, услышала, как он открывает окно.
— Птичка, — сказал он.
Она обернулась.
— До среды, — сказал он.
— До среды, — ответила она и пошла к двери, чувствуя, как его взгляд жжёт спину.
Она обернулась, когда уже взялась за ручку. Он всё ещё сидел в машине, смотрел на неё. Свет уличного фонаря падал на его лицо, и она видела, что он улыбается. Она подняла руку, помахала, и он, коротко сигнальнув, уехал.
Полина открыла глаза. Они с Павлом всё ещё стояли на кухне, среди новых тарелок. Его руки обнимали её за талию, и она чувствовала его дыхание на своей макушке.
— О чём задумалась? — спросил он.
— О том, как мы познакомились, — сказала она. — О ярмарке. Ты был таким… серьёзным. А потом вдруг — «птичка моя».
— Я и сейчас серьёзный, — усмехнулся он.
— Нет, — она покачала головой. — Сейчас ты мой. Это совсем другое.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я знаю, — ответил он. — И я тебя.
