Василёк

Он хмуро поглядывал на своё отражение в слегка подмёрзшей озёрной глади. Федóре «не славно собольи брови сводить над ясными очами» — так говорил царь. И холодными, окаменевшими пальцами касался его белых ланит. Фёдору, по мнению Иоанна, шло всё, но не это. Царские украшения с рубинами и сапфирами, тяжелые от золотых вкраплений кафтаны, сапоги высокие из бархата, шубы лисьи, воротники енотовые да беличьи. Потому, что негоже его любимому опричнику ходить в недобром расположении духа, нельзя этим голубым озерам на выточенным лице темнеть, не должны алые, зацелованные губы дрожать и в узкую полосу складываться. Басманов опустился на колени и кожей сквозь тонкие льяные штаны ощутил холод, которым полнилась земля. Зимнее время Федя любил в детстве, когда было можно выбежать в стужу и упасть на первый снег, забыв обо всех заботах. Да и какие тогда могли заботы быть? Когда матушка, укутавшись в старую шаль, стояла на пороге и недовольно покрикивала на нерадивого сынка. А отец только улыбался да всё до блеска начищал саблю. Чтобы дать потом подержать, послушать восхищения мальчика. А потом «Федька», услышав окрик самого Басманова-старшего, вскакивал и теперь уже не бежал, а летел в нагретый огромной печью дом. Он опустил руку в ледяную воду и невольно свёл свои зубы. Плечи начинали подрагивать от холода: Федя был в одном лишь красном кафтане да тонких комнатных туфлях. В чем был он в царских покоях, в том и выбежал, оседлал коня и умчался прочь за ворота. Черные, шелковые волосы, которые так любил его царь, упали на лицо, и Басманов прикрыл покрасневшие глаза. По лицу прошла судорога. Чуть синеватые от холода губы приоткрылись и вместе с горячим паром вырвались совсем невнятные слова. Молитвой ли они были, проклятием? И пусть воздух хватал за горло и ступни своей зимней свежестью, кафтан всё равно лип к телу. Фёдора бросало то в хлад, то в адский жар, но виною тому были лишь мысли, бродившие в молодой голове. Мысли то дикие, горькие, подобно водке, то сладкие и пьянящие мягко, словно перебродившая медовуха из подвала отца. Он поднял руку к лицу и онемевшим от мороза пальцем коснулся щеки. Это отозвалось внутри какой-то режущей болью, прикосновение напомнило руки царя, вечно холодные, словно мёртвые. Но Федя целовал их, омывал, украшал перстами. Только никогда не мог он эти длинные каменные пальцы согреть теплом своего дыхания, прерывистого от напряжения да совсем немалой толики возбуждения. Басманов переместил палец на уста и всхлипнул. В последний раз он плакал у кровати матушки, еще совсем юный. Крохотный «василёк» отстранённо наблюдал за ладонью матери, что медленно спускалась с его запястья на пол, пока наконец не упала. Федя тогда склонился к истощённой груди и прижался ушком. Прислушался. Маленький пальчик на сухих и тонких губах. Раз. Два. Три. Всхлипнул. Мама больше не дышала. Воспоминания о матушке совсем потускнели и превратились в туман, иногда опускавшийся на тоскующее в отсутствии Иоанна сердце. Фёдор любил маму как кутёнок любит тёплое сено и цыплёнок грудь курицы. Объятья дарили покой, а поцелуи, наполненные нежностью, заставляли верить — его любят. Фёдор любил царя. Но это была любовь отчаянная и жадная, что неизменно делала его слабым. Он искал в пустых очах огонёк той нежности из прошлого. Это было неправильно и так привлекательно. Вкушая запретный плод ежечасно и еженощно, хватался за возможность снова ощутить себя нужным хоть кому-то. И терпел. Злость, ненависть, грубость Иоанна, причиной которых был даже не сам опричник. Но Фёдор знал: раз его тело ещё не погребено под грязью и пылью московских улиц, то царь нуждается в нём. Если ему и до сей поры дарят поцелуи, то он на верном месте. Басманов вымученно улыбнулся, слизав кончиком языка солёные капли на щеке. Слёзы никак не заканчивались, будто то, что копилось внутри, захотело теперь вылиться в одно нескончаемое и бесшумное рыдание. Холодно. Надо было возвращаться в дом, где его ждёт отец. Подниматься в пустую комнату, ложиться на ледяную кровать. Фёдор понимал, что кроме этого у него ничего теперь не осталось. Ничего. Снова матушка мелькнула перед очами. А потом Иоанн. Неправильно маленький под толстым пуховым одеялом, белый. И привычно холодный. Каменный. У Феди до сих пор в ушах стояли глухие, произнесённые шёпотом слова царя: — Мой василёк. Не дай им съесть тебя. Наполненный непривычной нежностью стойкий взгляд. Уста, дрогнувшие в незаметной для остальных улыбке. И ладонь, соскальзывающая из крепкой хватки Басманова. Всё снова. И снова. И снова. Он уже видел это. Это его уничтожило когда-то. Дрожащими пальцами Фёдор коснулся сухих губ царя. Склонился и прижался ухом к истощённой груди. Озеро. Зима. Холод. Иоанн просил «василька» не дать съесть себя другим. Но, кажется, с этим Федя прекрасно справится и сам.