Вечная любовь

      Юнги вздрогнул, услышав звонок в дверь. Он уже знал, кто это. Спокойно встав из-за стола, Мин неспеша пошёл открывать. У входа на коленях ожидаемо стоял Хосок. — Прости меня, хён, — опустив голову, сказал он. Юнги вздохнул — так всегда начинался этот день. В принципе, ничего нового. Но сердце предательски стучало, выдавая парня с потрохами.       Хосок несмело поднял голову и посмотрел на Мина. — Прости меня, Юнги. Я буду вымаливать прощение вновь и вновь. Я люблю тебя и не могу жить без тебя, — глазами, полными слёз, он смотрел на своего бывшего. — Ты просто придурок, — беззлобно сказал Юнги. — С чего ты решил, что ты мне нужен вообще? Рядом послышался звук открывающейся двери. Соседи. Сейчас они удивленно будут смотреть на стоящего на коленях Хосока. Мин вздохнул. — Дай мне ещё один шанс, хён. На этот раз я его уж точно не просру. «Прощение он пришел просить, — едва улыбаясь кончиками губ, пробубнил он. — Знаешь же, что не люблю таких словечек». — Заходи, придурок. Точнее, заползай, — Юнги отошёл вглубь квартиры, шире открыв дверь.       Хосок лучезарно улыбнулся своей фирменной улыбкой, отчего в коридоре стало так светло, как будто на небосклоне планеты Земля появилось ещё одно солнце, и оно светило сейчас аккурат в окна дома Мина.       Чон резво двинулся в квартиру. — А пицца где? Ты ж обычно с пиццей приходишь, — он действительно каждый раз приходил с любимой пиццей Юнги. — А, точно, чуть не забыл...на радость соседям, — Хо чуть сдал назад и, повернувшись, аккуратно взял большую белую коробку с логотипом пиццерии, где они с Юнги и познакомились.       Так и не встав с колен, он прополз через порог, вцепившись в коробку, давая Мину захлопнуть дверь. Юнги взял пиццу и пошёл на кухню. — Сюда ползи. Или уже вставай и иди, — усмехнулся Мин. — Хён, — послышалось где-то за спиной парня. — Ты ж знаешь, я встану только тогда, когда ты точно простишь меня. — Ты идиот, — опять же беззлобно сказал Юнги.       Хосок остановился около стола, за которым сидел его обожаемый хён, и положил голову ему на колени. Хотел, чтобы он погладил, потрепал его по волосам в знак примирения и прощения, но Мин не сделал этого. Он продолжал методично разбирать пиццу на кусочки. — Ты есть будешь? Или мне кормить тебя с рук? — Хотел бы, чтоб кормил. Но позже.       Согнувшись ещё сильнее, Чон полез под стол. — Что ты делаешь? — удивленно вскинул брови Мин. — Хочу доставить тебе максимум удовольствия, мой малыш. Как же он любил это милое прозвище! Но никогда не показывал, потому что не хотел показаться в глазах Чона таким уж романтиком. Он почувствовал, как проворные пальцы Чона расстегивают ремень на его джинсах. — Ты поесть бы мне дал, — внезапно охрипшим голосом сказал Юнги. — Ешь. Я тебе не помешаю. А если будешь есть быстро, то тебе больше достанется в итоге, — донеслось из-под стола. — Какой же ты придурок!       Он почувствовал язык Хо на своём члене и, аккуратно положив руку ему на голову, запустил пальцы в волосы, поглаживая кожу.       Надо ли говорить, что Мин забыл о пицце. ***       Настало утро. Мин открыл глаза, вспоминая события предшествующего дня и ночи. Натянув одеяло себе на голову, он застонал. Кажется, он вновь не сказал Хо, что простил. Или сказал... он не мог вспомнить. Вчера он имел Чона во всех известных ему позах, и каждый раз его бывший говорил ему, что любит только его. Каждый грёбаный раз. И вот теперь его снова нет.       Мин едва слышно заплакал. Он всегда плакал в такие дни. Дни, когда Чон приходил, точнее приползал на коленях с пиццей. Пять лет назад Чон изменил ему. Они встречались не так долго, меньше года, но Хо всё равно изменил ему с парнем с работы. Юнги случайно узнал. Точнее увидел. На стоянке в машине Хо. И спокойно расстался с ним, ну как — внешне спокойно. Чон рыдал, просил прощения, ползал на коленях, в общем, умолял всеми возможными способами, но Юнги был непреклонен. Измену он простить не мог. Это было его личное табу.       На следующий день Хосока не стало. Нет, он не покончил жизнь самоубийством, его сбил мотоциклист. Мотоциклист, прихвативший жизнь его Чона вместе с собой... Хо никогда не был осторожен на дороге. С того момента в душе Мина образовалась чёрная дыра; чёрные дыры вроде расширяются — по крайней мере, та, которая была у Мина, именно расширялась. Постоянно. Пожирая саму его душу. Ему не хватало Чона — он запоздало понял, что любил его всем сердцем. Надо было простить, но он не смог — проклятые убеждения в собственной правоте и жгучая обида за преданное доверие дико мешали ему. Мин искренне с остервенением надеялся, что чёртовому мотоциклисту там не будет скучно, ведь Чон никогда не затыкался. У Мина был единственный способ заставить его заткнуться, точнее, два. Своим членом и своим языком. И все работали. Мотоциклисту такое бы точно не светило.       Потом стало происходить это. Вчера был пятый раз — Юнги уже был спокоен, к пятому-то разу. Каждую годовщину их знакомства в квартире Мина раздавался звонок, и туда вползал живёхонький Чон с пиццей, которую до одури любил Юнги. И просил прощения, просил много раз, бессчётное количество раз. В первый раз Мин едва не сошёл с ума от ужаса, увидев это; он подумал, что свихнулся от горя и одиночества. Пошёл к психологу. Вроде он убедил себя, что у него просто отъехала крыша на почве всего случившегося и сходил на пару свиданий. Одну девушку даже звал на ужин... Но через год ровно в тот же день это повторилось. Снова Чон на пороге с пиццей. И снова на коленях. Тогда Юнги сказал ему, что этого не может быть, потому что он умер. Улыбка Чона на какой-то момент пропала, но потом, снова лучезарно улыбнувшись, Чон сказал ему, что он жив и здоров и сейчас докажет ему это, сделав то, что Мин так любил — умопомрачительный минет под столом. После этого он сказал Мину, что не хочет быть для него мертвым. Хочет быть живым.       Так это и происходило. За все пять лет Мин так и не смог обьяснить себе, что это такое. Но зато смог простить Хосока. За измену. За смерть не мог. Сам Юнги понял, что без Хосока это он был мёртвым, хоть и был жив. Хосок отогревал его сердце вновь и вновь своими ежегодными однодневными визитами, правда потом сильно обостряя чувство одиночества и ненужности самому себе.       Прекратив самоуничижаться, Мин встал с кровати. Надо жить дальше — солнце, весна, выходной. Проклятое солнце, ненавистная весна и очередной выходной, за который Мин снова вынесет себе мозг по полной.       Внезапно он остановился как вкопанный, услышав шум льющейся воды. Со всех ног рванув к ванной, он увидел своего Хо. Тот оставил дверь открытой настежь, как обычно это и бывало, когда они жили вместе.       С бешеными глазами он распахнул двери душевой кабины и едва не сломал Хосоку позвоночник, обнимая его со спины, сгребая в охапку и прижимая к себе. — О, да, я смотрю, секс пошёл тебе на пользу. Хоть какие-то эмоции, а то от тебя максимум чего дождёшься, так только недовольного ворчания. Юнги, ты мог бы чаще... Он не дал договорить Чону, развернул лицом к себе и заткнул его поцелуем, ещё сильнее сжав в своих руках. — Хён, я чуть не задохнулся! — через минуту, жадно хватая воздух, пробубнил Чон. — Надо чаще покупать тебе пиццу. И секс — его должно быть много. Тогда ты становишься похожим на влюблённого человека. А то ведь ты... — Да заткнись же ты, наконец, — Мин снова начал его остервенело целовать, до конца не веря происходящему. — Надеюсь, ты делаешь это не потому, что тебе надоело меня слушать. — Именно поэтому, придурок, — счастливо ответил Мин. — Я стану ещё более болтливым, — тут же пообещал Хо. — Тогда ты не будешь вылезать из моей кровати.       Прошёл день и ещё много дней. Но Чон не исчез. Мин знал, что случилось какое-то чудо, ему было в сущности плевать какое, главное, чтобы Хо снова не ушёл. Один раз, набравшись смелости, он спросил Чона: — Почему ты не уходишь? — Потому что ты простил меня, и потому что моё место рядом с тобой. ***       Тем временем Господь, повелитель всего сущего, смотрел на стоящих перед ним ангела жизни и ангела смерти. Светлый ангел был улыбчив и радостен, темный выглядел весьма мрачно. Обычно было наоборот. Ибо живые были, как правило, идиотами, доставляющими проблемы, а умершие, как на подбор, становились мудрыми и понимающими после смерти, ожидая следующей реинкарнации. — Ты отнимаешь моё время, Намджун, — Господь строго смотрел на тёмного ангела. — Никто не может возвращать потерянную жизнь, никто не имеет право воскрешать мертвых, — методично сказал тёмный. — Даже Ты! — Соблюдай субординацию, — устало проговорил Господь. — А то накажу. Страх потеряли совсем. — Простите меня, — Намджун учтиво поклонился. — Озвучь суть своих претензий к Сокджину, — опять устало сказал он. — Я, что ли, за тебя думать должен? Мысли твои читать? Ты видишь антенны у меня на голове? У тебя две минуты! — Мой Господь! Никто не может воскрешать людей из мёртвых, это написано в Книге всего сущего, которую Вы даровали нам, своим слугам, и сами же повелели жить по ней, не дозволяя отступлений. Этот Мин теперь будет думать, как такое получилось, как мог мертвый стать вновь живым, он будет мучить себя, других, несчастного Хосока. Всё равно у них жизни не будет! Надо наказать этого, — он кивнул в сторону Сокджина. — Нельзя такое допускать! — Так! Намджун! Ты невнимательно читал Книгу всего сущего. — Я знаю ее наизусть... — Тогда скажи, что там написано про вечное. Намджун оживился. — Там написано, что нет ничего вечного в мире! — он самодовольно посмотрел на ангела жизни, сузив глаза. — Что, совсем ничего? — устало спросил Господь. — Совсем... — Там написано, что нет ничего вечного, кроме настоящей любви, невнимательный ты мой друг, — подал голос до этого молчавший Сокджин. — Не написано там такого, — Намджун вздёрнул подбородок в знак несогласия. — Почитай примечание. Оно мелким шрифтом. Господь сурово посмотрел на ангела смерти. — Дайте мне книгу! — попросил тёмный. — Ты совсем потерял разум, - прикрикнул Господь, вставая со своего места. Внезапно всё замолкло, течение жизни и смерти приостановилось: гнев божий - это вам не шутка. — Книгу ему давай! Я тебя сейчас в Африку отправлю пожить! Или в другую вселенную. Дома почитаешь! Или в библиотеке! Иди вон!       Поклонившись, ангелы испуганно вышли. — Ты придурок! Надо внимательно читать, тем более такую книгу, — Книга сущего возникла в воздухе, и ангел жизни указал своему визави на пресловутое примечание. Несколько раз перечитав его, ангел смерти сбивчиво сказал: — Прецедентов не было просто... шрифт мелкий... Светлый вскинул брови в знак удивления, но ничего не сказал. — Пошли, — хлопнул он его по плечу. — Надо делать свою работу. Вечером отдохнём. Они пошли, снова став друзьями и коллегами, постукивая друг друга по спинам и толкаясь. В общем-то они и не переставали ими быть, просто у ангела смерти был скверный характер сам по себе.       Господь, оставшись в одиночестве, посмотрел своим оком на Землю, отыскав Мина и Чона, и немного глянул, что они делают. Он улыбался. Ему нечасто бывало хорошо и спокойно — ведь люди были сущими придурками, не понимая, что смысл жизни и есть настоящая любовь. И именно она пронизывает всё, она даёт жизнь во всех смыслах этого слова. И нет ничего вечного, кроме настоящей любви. — Пожалуй, устрою-ка я себе сегодня выходной! В честь такого-то события! — Господь улыбнулся своей идее. — И, пожалуй, подарю человечеству ещё немного времени, может, поймут.