Случайные люди

Гельмут потер виски и вынул из аптечки пару таблеток аспирина. По пути смахнул слой пыли со стола — в старом отцовском доме она появлялась быстрее, чем Хейке успевала ее убирать. Было тихо и душно, за окном собиралась гроза. Гельмут плохо переносил перемену погоды с тех пор, как получил травму головы во время обороны Новиграда, и сейчас в затылке у него ворочалась уже привычная тупая боль. — Розам моим конец, — Хейке вошла в дом через заднюю дверь и бросила свои перчатки для садоводства на свободный стул. — Все повалятся, если налетит ветер. Они могли позволить себе садовника — штат садовников и ландшафтных дизайнеров — но Хейке выросла в простой семье и не понимала, зачем платить людям за то, что ей и самой в радость. Гельмут не смел ей возражать, и теперь их сад был уютный и дикий. Чем дальше от дома, тем гуще были кусты и виноградные лозы. Он как-то хотел дойти до ограды поместья, но не смог — все тонуло в мягких влажных сумерках, и Гельмуту на миг показалось, что и нет никакой ограды. И никакого мира за оградой нет. — У нас есть еще время, чтобы попытаться их спасти. Ради Хейке и ее роз он и вправду был готов на такую жертву. — Брось, — мягко возразила она. — Лучше приляг, ты такой бледный. — Я выпил лекарство, скоро пройдет. — Дай-ка я тебя поцелую, и тогда все пройдет в сто раз быстрее. Ее словам вторил раскат грома. Гельмут плохо помнил, что там было с Альтроном. Город в воздухе, крики, пальба… все словно подернуто дымкой. Единственное яркое воспоминание — как жена целует его в лоб холодными губами и шепчет сквозь слезы: «Вернулся, ты вернулся ко мне. Я больше никуда тебя не отпущу». Врачи говорили, он жив только божьим чудом и ее молитвами. — Спасибо. — Помогло? Ее губы и сейчас были прохладными, и это в предгрозовой духоте дарило мало с чем сравнимое удовольствие. — Пожалуй, теперь я точно не усну. Они целовались, как подростки. Словно и не было позади без малого десяти лет брака. Словно все еще не могли насытиться друг другом. Хейке улыбалась ему в губы и обнимала с неожиданной для женщины силой. Гельмут не мог насмотреться на нее — красивую и желанную. — Мне нужно готовить ужин, — наконец, сказала она, отстраняясь. Взгляд у нее был лукавый. На алых зацелованные губах играла легкая улыбка. Голова и правда прошла, понял Гельмут. — Пойду тогда и я займусь делом, — он потянулся и поцеловал жену в нос напоследок. — Есть что-то приятное в том, чтобы работать из дома. После ранения врачи были неумолимы. Его комиссовали, посадили на кабинетную работу. Впрочем, Гельмут и сам понимал, что непригоден теперь к службе. Может, даже рад был где-то в глубине души. Он так испугался за них, так испугался остаться один, что вряд ли смог бы отставить теперь семью по доброй воле. Кабинет был на втором этаже в конце длинного коридора. Там он мог работать в любое время суток и никому не мешать. Раньше кабинет принадлежал отцу, и там было много старинных вещей, которые Гельмут помнил еще с детства. Он щелкнул выключателем возле лестницы, но лампа помигала и погасла. Проблемы со светом были вторым их бичом помимо вечной вездесущей пыли, словно в доме шел непрекращающийся ремонт. Он шагал по сумрачному коридору и слышал, как Карл играет в приставку за стенкой. Из-под дверей закрытых комнат ему вслед голодно смотрела темнота. В кабинете тоже было мало света, но светильник на столе работал. Здесь было уютно, как может быть уютно только в детских воспоминаниях. С отцовских фотографий в тяжелых рамках на него смотрели молодые родители. Диван укрывал серо-зеленый шерстяной плед, в который он любил кутаться, когда был маленьким. Гельмут прилег. Голова не болела, но слабость… Нет ничего дурного в том, чтобы вздремнуть и переждать грозу. Светильник на столе стал тусклее, а потом и вовсе погас. Гельмут бросил взгляд за окно — на улице стеной лил дождь. Он проснулся, когда услышал в коридоре шаги сына. Поднялся, потер глаза. Гроза еще не унялась, но молний не было, и теперь с улицы на него глядела мягкая влажная темнота летней ночи. Светильник опять работал, выхватывая из темноты старые вещи. Гельмут и не знал, что у отца в кабинете столько всего сентиментального. Серьги матери, его первые шахматы, детские ботиночки Карла, медаль, что Гельмут получил за свою первую боевую операцию. Карл успел убежать, теперь Гельмут слышал, как тот беседует игрушками в своей комнате. После всего случившегося в прошлом году их бедный мальчик так и не пришел в себя полностью. — А тебя мы похороним под деревом в саду, — было слышно из-под двери. — А тебя лучше сжечь в крематории, смотри, какой ты пораненный, не надо, чтобы мама тебя таким видела. Ты не грусти, тебя ведь нашли под обломками, это очень хорошо… Сначала их с Хейке это ужасало, теперь стало обычным. Врач говорил, хуже было бы, закройся Карл совсем, а так, в игре, он мог пережить и отпустить то, о чем взрослые в Соковии боялись даже заговорить. — Отдохнул? — спросила Хейке. — Садись, все готово уже. Сейчас только расставлю тарелки. Карл наверху? — Он задержится, — ответил Гельмут. — Пахнет прекрасно. Жена улыбнулась ему в ответ. Она готовила не как их прежняя повариха — та погибла в прошлом мае, а новую так и не нашли — и немного переживала, что ее мужчины станут воротить носы от простой еды. Зря переживала — Гельмут и не к такому привык на службе, а Карл у них был не из приверед. — Я наконец-то гриль освоила. Сегодня прямо настоящие стейки с гарниром из овощей. Целый час делала звездочки из морковки, — она рассказывала и вертелась у плиты, потом бросила взгляд на стену и выругалась. — Проклятье! Гельмут, ты только посмотри! Часы опять стоят. Да что такое? Я последние батарейки заказывала из Японии, там-то что может быть не так? Опять у нас седьмое мая, 14:36. — Может, дело не в батарейках, — он относился к часам философски. После энергетической катастрофы, которую пережила Соковия, техника частенько работала, как бог на душу положит. — Посмотри их, будь так добр, — Хейке снова отвернулась к своим кастрюлькам лишь бы не смотреть на ненавистную дату. — Мне не по себе, что они именно на седьмом мая все время замирают. Он уже пытался починить часы. Дважды. Пока Хейке не видела. Те были полностью исправны. — Может, выбросим из просто? — предложил он. — Купим новые, да и все? Жена посмотрела на него, и Гельмут не смог понять — понравилась ей идея или нет. Хотел уже переспросить, но тут в дверь постучали. Не в их маленькую кухонную дверь, что выходила в дикий сад, а в парадную, к которой вела подъездная дорожка. — Кто бы это мог быть? — удивилась Хейке. Кто бы ни был — он как-то смог миновать высокие ворота поместья и не потревожил сигнализацию. Он поднялся из-за стола и бросил заправленную уже салфетку. — Я посмотрю. За порогом стоял мужчина, может, чуть моложе самого Гельмута. Коротко стриженный, с выправкой военного, но одетый по гражданке. Весь мокрый — видно, не смог укрыться от грозы — и продрогший. Гельмут его никогда раньше не видел, но почему-то сразу ему поверил. — Здравствуй, — сказал незнакомец. — Я Джеймс Барнс. Как хорошо, что я тебя нашел. Хейке собрала Джеймсу полотенце и сухие вещи. Пока тот грелся в душе, спросила у Гельмута: — Он из твоих? Я его не помню, но он двигается, как военный. — И рука у него… — начал Гельмут, но осекся. — Он не из Скорпиона, Хейке. — А кто он? У него война в глазах, милый. Она всегда точно чувствовала такие вещи, и Гельмута обожгло острым чувством вины за то, что его нежный цветочек вообще знает, как выглядит война у мужчины в глазах. — Пусть сам расскажет, — ответил он. — Я не знаю, что с ним случилось. Согревшийся и обсохший Джеймс смотрелся в их столовой, как клякса у отличника в тетрадке. Задумчиво осмотрел приборы, неловко взял вилку рукой-протезом. На Хейке он старался не смотреть, словно тоже чувствовал перед ней вину. — Как вы сюда попали? — спросил Гельмут. — Шел, пока не пришел, — сказал тот. — Под дождь вот попал. Кто бы знал, что в таких местах может идти дождь. — В мае здесь часто грозы, — улыбнулась Хейке. — А лето сухое. Вы у нас впервые? — У вас? — В Соковии. Тот отложил приборы, так ни кусочка и не попробовав. — Я бывал в Соковии. Давно. — А с Гельмутом вы откуда знакомы? — По работе, — ответил ей Джеймс. — Мы вместе ловили одну шайку международных террористов. …Карли Моргентау… Он не знал, кто это. Память просто выбросила на поверхность имя и лицо — сосем юная конопатая девочка с рыжими волосами. Когда это могло случиться? Почему с этим американцем? Гельмут потер горячий лоб, а Хейке и Джеймс одновременно уставились на него с тревогой и ожиданием. — Ты помнишь Ригу? — спросил Джеймс. Рига. Рига. Рахат-лукум, детская песенка, голубые пробирки, Капитан Америка. При чем здесь Стив Роджерс? Стоп… Стив Роджерс же… умер? Но был кто-то другой — опасный и со щитом. Он совсем запутался. — У Гельмута была травма головы, — мягко сказала Хейке. От ее прохладных рук стало легче, и темные воды памяти, выбрасывавшие на поверхность неясные картинки, улеглись и затихли. — Что-то вспомнить бывает трудно. — Да, — он улыбнулся ей в ответ. — Я заново учился завязывать шнурки. Говорите, мы вместе работали в Прибалтике? Ну, вряд ли вы лжете. — Постарайся вспомнить, — попросил Джеймс. — Это важно. Шури сказала, все пропало, если ты не начнешь вспоминать. — Шури? — Принцесса Ваканды. Самая умная девчонка на свете. — Ваканда… — Это государство в центральной Африке, — вставила Хейке. — Что? Мы с Карлом учили страны. Там флаг еще такой интересный… — Ты помнишь флаг, Земо? — На нем кот или… — начала Хейке. — Пантера. — Черная пантера — да, он знал. «Вам держать ответ перед живыми». Человек в костюме. Боль, боль, боль, словно что-то внутри разрывается на части, и даже выстрел в голову милосерднее, чем жизнь с такой болью. — Мне… не по себе… Он хотел встать, но ноги подвели — он рухнул обратно на стул и вцепился в разламывающиеся виски. Взгляд выхватывал только край скатерти — пыльной и ветхой, будто пролежавший здесь десятилетие. — Я принесу лекарство, — услышал он голос Хейке. — Простите, не говорите с ним пока, пожалуйста. Так бывает, нужно просто принять лекарство и подождать. Она ушла, и Гельмуту показалось, что они прощаются навсегда. А Джеймс тут же оказался рядом, схватил за плечи и требовательно заглянул в глаза. — Вспоминай, — сказал, слегка встряхнув. — Рядом с ней ты снова заснешь, потому что так, конечно, не больно. Тебе надо вспомнить. Кто я? — Вы Джеймс Барнс, вы же сами… — Не то. Мы виделись раньше? — В Риге? — Не повторяй за мной. Вспомни сам. Ты что, не видишь, что живешь в склепе? Гельмут едва слышал его из-за боли в голове. — Я не понимаю… — Когда ты выходил отсюда в последний раз? Кого ты видел, кроме жены? Как вы здесь оказались? Может, помнишь больницу, где лечился после ранения? Он вдруг понял, что действительно много дней уже не видел Карла. Слышал голос, шаги, чувствовал запах — а его самого не видел. И пыль, темнота, замершая дата. Что случилось шестого мая? А седьмого? В 14:36. Вдруг стало очень тихо. Совсем, как тогда — седьмого мая две тысячи пятнадцатого. У Хейке рука была размозжена и как-то неестественно выглядели ребра, а Карл был совсем целым — только маленькая клякса крови на виске. И пыль. Пыль была повсюду. — Джеймс, — проговорил он. Дом вокруг медленно переставал существовать. Впрочем, его и так уже давным-давно не было. Почти десять лет. — Вспомнил? — чужие руки на плечах не разжались. — Да. — Что последнее? — Как вертолет падал. Сэм в порядке? Тот кивнул. — Успел выбраться. Тебе досталось сильнее всех. Врачи не давали никаких прогнозов, но Шури поколдовала и сказала, что можно попробовать вытащить тебя из комы, если найдется доброволец. — Думал, ты не слишком любишь медицинские эксперименты. Теперь события выстраивались в верном порядке. База Гидры, бой с превосходящими силами, спешное отступление. В вертолет попали уже на значительной высоте, но в кабине было ценное экспериментальное оборудование, накопитель памяти со всех серверов той базы, и он все думал, что сможет посадить, сможет… Потом удар. — С помощью этой технологии из меня выколупывали триггеры, — Джеймс улыбнулся, как и в жизни ему не улыбался. — Так что я самый опытный пользователь. Давай выбираться отсюда. Знаю, тут проще и безопаснее, но нужно идти, правда. Гельмут послушно встал, на негнущихся ногах побрел к выходу. Джеймс так и не отпустил его руку. Голова не прошла, но думать с каждым шагом было все легче. Он посмотрел на дверной проем, в котором скрылась Хейке, и увидел, что на кухне теперь не горит свет. Понял, что и кухни теперь нет, что там так же темно и тихо, как во всем остальном доме. — Сколько уже я валяюсь на больничной койке? — Вторую неделю, — ответил Джеймс. Баки. Баки Барнс, Зимний солдат, соратник сразу двух Капитанов Америка. Две недели рядом с семьей. Пусть не с ними самими, но хоть с воспоминаниями о них, от которых не тошнило и не хотелось кричать в голос. Пожалуй, он бы проставился тем агентам Гидры за злосчастный выстрел по вертолету. Две недели — больше, чем когда-либо у него было. — Знаешь, я ведь врал ей на пропалую, — усмехнулся он. — Уйду, мол, в отставку, поедем в отцовский дом… Сяду за удаленку, буду все время рядом. Обещал, что садом займемся. Он подзапустел с тех пор, как мама умерла. Карлу скоро в школу - буду помогать с уроками. А потом можно подумать о втором, сделаем красивую маленькую девочку, чтобы непременно мои глаза и ее нос. Капли дождя попали ему на лицо. Гельмут поднял голову и увидел над собой темный провал неба — верхнего этажа теперь не было вовсе, и они стояли посреди голого остова, бывшего когда-то его домом. Он хотел бы остаться здесь. Забыться, убаюканному образами прошлого. Умереть во сне… Какая удивительная роскошь для мужчин его рода… Но он врал Хейке и подвел Карла, он был виноват перед ними. А значит — ни покоя, ни воссоединения не заслужил. — Идешь? — окликнул его Джеймс. — Иду, — и мир вокруг растаял во вспышке белого света.