…
26 февраля 2024 г., 10:33
Приглашение пришло в неприметном сером конверте. Гермиона взяла его, ничего не подозревая — подобные письма приходили часто, в основном приглашая ее на коктейльные вечеринки или небольшие собрания групп, в которых она больше не состояла, но как только она открыла это приглашение, ее сердце заколотилось.
Вот он, тонкий лист бумаги, исписанный до боли знакомым почерком. Он написал всего несколько слов, но она ничего не разобрала; ровные буквы расплывались перед глазами. Это было глупо — плакать из-за приглашения — но, в свою защиту, у нее был трудный день, и письмо оказалось вишенкой на вершине дерьма.
Она перечитала его еще раз вечером, когда успокоилась благодаря туманному потоку повседневных дел, включающих в себя мытье посуды, приготовление еды на следующий день и заботу о том, чтобы утром у нее была чистая одежда. Затем она снова открыла письмо.
За последний год она не получала от него никаких вестей — только обрывочные сведения от их друзей или от газет, на страницах которых он часто мелькал, делая себе имя благодаря фотографиями. Мероприятие, на которое ее пригласили, было грандиозным — выставка его новейших фотографий, и она была уверена, что встретит там половину снобистского лондонского общества. Насколько она знала, его последняя фотография была продана за пять тысяч, и от одной этой суммы у Гермионы закружилась голова.
Это был бурный год для них обоих, но они не разговаривали друг с другом. На самом деле, они делали все возможное, чтобы избежать любого общения — Гермиона перестала посещать пышные вечеринки, а он перестал появляться возле ее любимых книжных и кофейных магазинов — и казалось, что связь разорвалась, если не прервалась полностью.
Зачем же пришло это приглашение спустя год после их драматического разрыва? Почему именно сейчас? Зачем вообще ее приглашать?
Она могла скомкать письмо, выбросить его и забыть обо всем этом, но тогда она потеряла бы шанс понять, в чем дело. Может быть, он пригласил ее в надежде возобновить их дружбу, может быть, это была оливковая ветвь, протянутая ей над каньоном разбитых воспоминаний и умирающей любви?
Однако было бы мудрее забыть, чем тревожить рану заново. Она едва оправилась, оставив после себя уродливый розовый шрам, и она не чувствовала себя готовой встретить натиск чувств, которые не были до конца обработаны. Она лишь хоронила их на кладбище своего разума, заталкивая глубоко внутрь, а потом занималась другими делами, но…
Призрак прикосновения Драко Малфоя был настойчивым.
Итак, она все-таки отправилась в эту чертову картинную галерею, одетая в свое любимое платье кремового цвета и чувствуя себя не в своей тарелке. Потягивая шампанское и обмениваясь приятными улыбками с людьми, которых она едва узнавала, она прогуливалась по галерее. Большинство посетителей больше интересовались разговорами, чем фотографиями, висевшими на стенах, но только не Гермиона — она решила взглянуть на каждую, хотя это было изысканной пыткой для ее бедного разума. Это открывало шлюзы воспоминаний, хотя она старалась держать их в узде…
Большинство фотографий не были новыми — да и не могли быть. Но он никогда не показывал их внешнему миру, только ей, когда они лежали вместе на кровати в его маленькой, но утопающей в лунных тенях квартире в Глазго, и он указывал на все мелкие детали, которые надеялся запечатлеть, а она любовалась его профилем, таким же бледным, как луна, висевшая за окнами, прямо перед тем, как они поцеловались.
Фотографии были старыми, но Драко уже тогда слыл талантливым фотографом, с его намеченным глазом и умением находить красоту в самых необычных или обычных местах. Каким-то образом под объективами его камеры реальность становилась волшебной, даже утопая в черно-белых тонах.
Она не могла отвести взгляд, хотя некоторые из этих фотографий остались в ее памяти даже сейчас, спустя много лет после того, как она видела их в последний раз. Они были ей еще более дороги, поскольку на них были запечатлены их общие воспоминания, места, которые они посетили, кофе, который они пили. Она узнала очертания епископского замка, и реку с низко висящим над ней солнцем и женским силуэтом — не ее ли это? И птиц, за которыми они наблюдали по утрам, попивая крепкий капучино, и руки, греющиеся под луной и звездами, держащие бокал, в котором отражался ночной океан, и улыбку, которая была слишком знакома…
И ее собственное лицо.
Это была всего одна фотография, и она была едва различима, но она знала, что это она. Она лежала на кровати, согнув ноги и вытянувшись у стены, ночной, кобальтовый солнечный свет самым чувственным образом плясал на ее коже. Она была одета, но едва, и даже сейчас чувствовала себя голой — потому что Драко видел ее в самые уязвимые моменты, и теперь это было на виду, разрывая ее личное пространство, открывая рану и позволяя крови хлынуть густым багровым фонтаном…
Она совсем забыла, как была счастлива в ту ночь.
От вина у нее закружилась голова, и она рухнула на кровать, громко смеясь. Драко не последовал за ней, хотя выглядел он совершенно развратно с волосами, еще более растрепанными, чем обычно, румяными щеками и голодными глазами. Он был похож на греческого бога, сидящего у стола в непринужденной позе, а лунный свет окрашивал его кожу в голубой цвет. Она хотела запомнить это навсегда и, возможно, сфотографировать его.
Ее мысли закружились, когда она легла на кровать и вытянула ноги. Прохлада стены под ее босыми ногами принесла ей поразительное чувство успокоения от жара, пылавшего под кожей, и на мгновение она закрыла глаза. Она открыла их только тогда, когда услышала щелчок затвора, и искоса взглянула на Драко. Положение на возвышении и алкоголь не позволяли ей видеть ясно, но она не слишком удивилась, увидев его с камерой в руках. Он едва оторвался от проклятого устройства.
— Хорошая получилась фотография? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал соблазнительно. Скорее всего, ей это не удалось, но, по крайней мере, Драко отложил камеру и направился к ней, а затем поцеловал ее, как человек, умирающий от голода.
— Самая лучшая.
— Я надеялся увидеть тебя.
Она повернулась так быстро, что остатки шампанского пролились на ее руку. Наверное, она выглядела совершенно глупо со своей липкой и мокрой рукой и испуганными, стеклянными глазами, но, к ее удивлению, глаза Драко Малфоя были мягкими, когда он посмотрел на нее.
Он действительно не изменился. По-прежнему носил дорогие костюмы и еще более дорогой одеколон и так и не научился расчесывать волосы, которые и сейчас спадали на его лоб. Ей было страшно признаться, что он всколыхнул что-то в глубине ее сердца.
— Правда?
Это прозвучало обвинительно, и она быстро схватилась за салфетку, чтобы вытереть руку. Это дало ей драгоценные секунды, чтобы избежать его испепеляющего взгляда и близости. Она никогда не забудет, каково это — быть в его орбите, и насколько это…
— Да. Я хотел тебя увидеть, но у меня было предчувствие, что ты отклонишь приглашение на кофе.
Это заставило ее поднять голову; однако Гермиона скрестила руки на груди.
— Твоё предположение было верным, — затем, не менее язвительным тоном, она добавила: — Мне не следовало приходить сюда.
— Почему? — спросил он всего лишь шепотом, но он все равно поразил ее.
— Драко, мы расстались год назад. Ты не думаешь, что уже слишком поздно для всего этого, — она указала на фотографии за спиной, — для этой дорожки воспоминаний? Такое ощущение, что ты пригласил меня сюда, чтобы просто помучить. Я действительно счастлива из-за твоего успеха, правда, но…
— Гермиона.
— Я не думаю, что это была хорошая идея. Мне жаль.
— Гермиона, послушай, — он шагнул ближе, и она закрыла рот. — Я сделал эту коллекцию, чтобы помучить себя. Я хочу запомнить каждый момент, проведенный с тобой, потому что те годы были самыми счастливыми в моей жизни. И я скучаю по тебе, как дурак. Наверное, я думал, что фотографии позволят мне снова поймать тебя, но потом я понял, что так не бывает, и тогда я послал тебе приглашение, надеясь, что ты придешь, а теперь…
Она долго смотрела на него, ища в его глазах хоть унцию фальши и не нашла ее.
— И что теперь?
— Это похоже на сон, — признался он. — Я так долго хотел этого момента, что видеть тебя стоящей здесь, кажется мне нереальным.
Он сделал глубокий вдох, прежде чем его глаза снова переместились на ее, и, к своему удивлению, она заметила слабый румянец, окрасивший его щеки.
— Я знаю, что причинил тебе много боли, что обидел нас обоих. За это я прошу прощения.
— Нет, это были наши общие ошибки…
— Нет, дай мне закончить. Может быть, это наши общие ошибки, но мне кажется, что я должен был сделать больше, пока не стало слишком поздно, что я должен был больше ценить тебя. Ты была самым важным и ценным в моей жизни, а я разрушил всё это в одиночку. Я никогда не перестану извиняться за это. Прости меня.
— Мне тоже жаль, — сказала она едва слышно.
Он кивнул, казалось, совершенно потеряв дар речи. Она чувствовала себя точно так же, словно брошенная в серебряное море, и не знала, где искать помощи или как спастись от надвигающегося шторма.
— Но мне нравятся фотографии.
Она понятия не имела, зачем сказала это — рана горела, обжигающе горячая, но это стоило того, чтобы увидеть, как на его лице расцветает неуверенная, мальчишеская улыбка. Это было восхитительно, как застенчиво он себя вел, полный контраст с его обычной уверенностью в себе.
— Спасибо. Это лучшие снимки, которые я когда-либо делал. Прости, что не предупредил тебя о них.
— Все в порядке. Они твои — ты имеешь право развешивать их в галереях и кричать о них на весь мир, тем более что они действительно хороши, даже если и кажутся… личными.
Даже слишком личным.
— Я действительно не все продумал, — пробормотал он, скорее всего, самому себе. — Я не собираюсь их продавать. И если ты хочешь, чтобы они не были выставлены, просто скажи, и я уберу их все. Особенно вот эту.
Он указал в направлении одной из фотографий, и она отвернулась, чтобы тоже посмотреть — конечно, он имел в виду ту, что с ней.
— Я… они могут остаться. Пусть остаются.
— Хорошо, — мягко сказал он. — Я не показывал их все, понимаешь? Я оставил самые ценные для себя.
Он полез в карман своих брюк и достал толстый конверт, похожий на тот, в котором пришло приглашение. Он протянул его Гермионе, которая приняла его, немного ошеломленная.
— Что это?
— Фотографии, которые я никогда не хотел, чтобы видел кто-то, кроме тебя. Не существует их копии, ни физической, ни даже электронной. Они твои.
— Мои? Но почему…
— Я хочу, чтобы они были у тебя, — с сказал он, его теплая рука сомкнулась вокруг ее руки. — Я хочу, чтобы ты помнила, какая ты красивая. И я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя любил, хотя это очень эгоистичное требование. В конце концов, я эгоистичный человек. Но тебе не обязательно открывать конверт. Ты можешь просто сжечь его. Это полностью зависит от тебя, что ты будешь с этим делать. Я просто хочу, чтобы это было у тебя. — Он кивнул ей, его улыбка на этот раз была немного принужденной. — Береги себя, Гермиона. Спасибо, что пришла.
И вот так просто он ушел.
Придя домой, Гермиона долго смотрела на конверт, словно ожидая, что он ее укусит. Он был плотно запечатан, поэтому она не могла сказать, какие тайны он содержит — она знала, что там куча фотографий, да, но фотографий чего? Ее? Когда он вообще их сделал? Во время их последнего отпуска в Риме? Или, может быть, когда они жили в доме у озера? Или когда она проводила бесчисленные ночи в его квартире?
Сейчас ей было страшно открывать ящик Пандоры. Художественная выставка Драко и его слова уже пробудили некоторых из ее демонов, и она не была уверена, что готова к большему. С другой стороны, она знала, что не сможет забыть об этом — конверт будет взывать к ней, даже если она спрячет его в шкаф или попытается закопать.
Она долго возилась с серой бумагой, пока наконец не решилась достать нож, чтобы вскрыть конверт. Фотографии упали на стол, рассыпавшись, и руки Гермионы задрожали, когда она потянулась за первой из них.
Драко действительно пытался убить ее, не так ли?
Он был прав — эти фотографии были свидетельством любви, их любви, и Гермиона почувствовала, как теплые слезы стекают по ее щекам, когда она добралась до последней фотографии из всей коллекции. Это не было похоже на катарсис, это не было очищающим опытом, а скорее уродливым и неряшливым.
— Ты собираешься увековечить меня на все своих фотографиях?
— Чтобы потом ты могла смотреть на них и вспоминать, как хорошо быть молодой и влюбленной в меня?
— Драко!
На большинстве фотографий она улыбалась, читала книгу, смотрела наверх с такой любовью, что это виднелось даже на тусклом черно-белом снимке, их руки были переплетены вместе, ее голые ноги в зеленых конверсах, на фоне фиолетовых обоев…
Она помнила те дни, наполненные горько-сладким запахом кофе, крошек от пиццы и томатного соуса, шикарных ресторанов и огней, играющих на воде, когда они шли вдоль реки, смесь кобальта-серебра-белого-фиолета, когда они целовались, и темноту, покрывающую их, когда они занимались любовью, и брызги серых точек и четкие следы на его коже, когда луна висела низко ранним утром — все те времена, когда она любила его в последний раз.
На обороте самой последней фотографии она нашла строку цифр, которые до сих пор знала наизусть, и набрать его номер было легче, чем дышать. Записать свой собственный номер телефона таким образом было смело, но таков Драко.
— Грейнджер, — пробормотал он, его голос был грубым, но обволакивающим, как одеяло. — Привет.
— Привет. — И прежде чем он что-то сказал, она быстро добавила: — Что ты скажешь на счет кофе завтра?
