К твоим губам

Они были

неиспорченными духами мертвых и,

как таковые,

были невидимы для

мира смертных.

Он встречает его по первому месяцу мая Всего обвитого метками. Не принадлежащему самому себе — вернее сказать: принадлежащему слишком. Он тогда улыбался лисой. Нагло, зло, но как то кроме отвращено, словно вымученно. Он скалил клыки обаянием оплетая с ног до головы. С кончиков непослушных волос над макушкой, до самых стертых пяток. Неслышимому сердцу Бога, тогда, стало явственно больно. Словно эмоции несуществующего бывше-человека-орудия перекликались кочуя к господину. А не-человек-существо-без-хозяина этот скривившись помахал длинной белой, лишенной всякого притока крови ладонью. Смахнул игривые белые пряди позадь с плечей. Картинно лязгнул и исчез — Растворенный в звуке колокольчиков. Исчез из поле зрения, однако... Исчез, прочно закрепившись в мыслях: Подлый чертенок, без сожаления захвативший Одинокого Бога. Они виделись еще не раз. Встречались обмениваясь красноречивыми взглядами. Один, как в оцепенении изучал. Второй, непонимающе обманывался элегантностью движения.       — Сенку-чан, мой милый-милый Сенку!..       Спустя невыносимые десятилетия Свихнувшийся-отчаявшийся Бог узнает — То несносное, оружейко не зовут, У него нет имени при огромном их количестве. У него странная внешность: Будто двуглавая зернистость — Инь-Янь — лепестки волос. Огромные-широкие-бесстыдно ярко-серые одеяния: Фиалковое хаори, закрывающие тонкое, черное буро-красным-ржавым       иероглифам тело. Колокольчик-серьга водопадом не доходящая плеча. Босые белесые, лодыжки. Его мордашка, едва-ли, когда-то человеческая, Его вытянутая в кошковидный силуэт фигура, Его изворотливый характер… … Наверное все это кажется. Кажется потому, что однажды Сенку отыскал в себе к мальчишке этому что-то, незнакомо и непривычно похожее на тепло. Искреннее тепло. Задуматься только... Сенку, впервые за жизнь утонул в чьей-то улыбке.       Этот-странный-во-всем-шинки вьется вокруг, скачет, прыгает, молодой льстец, чересчур захрабрившийся.       То дергает — совсем несильно, в последнюю очередь желая причинить боль — за длинные шелковистые рукава светлых-почти-нет-зеленых одежд,       То норовит дотянуться до развевающихся от ветра, Путающихся белоснежных-на-концах-бледно-болотных волос,       То вдруг преграждает дорогу, выпрямляется, тянется на носочках, пытливо заглядывает в глаза. В тех видя не знающий человеческой ласки огонь, омытый кровью закат, безграничный космос с земли, раздражение и боль —       Боль та не принадлежащая Богу, ...Она Шинки?.. Боль которая сплетается у того в груди, чувства которые мальчишка уперто отказывается признавать, тем что Сенку, находит отражение в настолько сером, что кажется почти бесцветным, ответном взгляде. Чужое — не чужое ведь, получается, так…       — Сенку-чан, дружочек, обрати же на меня внимание! Прошу! Сенку, милый-милый Сенку, призови-назови наконец, дай же мне имя!       — Нет, — Бог точно отрезает, не-в-живая в слова той ноющей слабости в зашкирки. Говорит раздраженно, отворачивая притиснутую к серости бездомного, отторгает-отдергивает словно ошпарившись, голову, чуть вздергивает подбородок, сердито хмуря над переносицей белокурые брови, Разворачивается — прямой спиной к такому давнему-извечно-избегаемому, Наверняка опасному для столь юного Бога, Ибо работающему на разных по породе, таких же Владык — Богов. Принадлежащему, Шинки, разным-многим-другим. Шинки — несвободен! Зачем же тогда сердце столь антинаучно жмет?.. Сенку уходит: Ему нужно время, приличное время, чтобы подумать. В самом себе и в своих ощущениях разобраться, но главное все таки не это. На самом деле ему…       Отчего-то очень страшно... ...Смотреть на неизвестного, бездомного Шинки. Мальчишка же еще долгие десятилетия не успокаивается: бродит за ним тенью и отражением, подбираясь сзади и вновь льнет через плечо, распластывается грудью по спине.       Шинки бессовестно болтает какой-то несуразный бред. Болтает и Сенку позволяет — не гонит, не отвергает. Пока однажды тот самый Инь-Янь Не подсторожив, не подождав, и не подстроив Затаскивает в ненавистный Богу Науки, бой — Ненавистный безоружному Богу, бой. В полу продыхе, Не имея сил боле бежать Не имея сил защищаться лежа в собственной крови, Сенку слышит:       — Сенку-чан, дружочек, возьми меня я помогу. Сенку не хочет звать — слова снимаются с его губ сами. Слетают в отчаяние хрипом и почти плачем, грудь сдавливает непосильное страшное чувство. На двух дрожащих истерзанных пальцах появился свет. Нежно синий — прозрачно бирюзовый. Такой, какой он видел однажды в дождливом небе осени. Сенку оттачивает взглядом этот необычайный свет, выводит ранее-не-видимые-иероглифы,       назначая…       имя       …новой реликвии.       — Имя твое «Ген». Сосуд твой — «Аса». Ко мне «Генки». Сенку замечает — самым краешком зрения, как в приподнятой собственной левой руке по мановению пальцы перебирают тоненькую, изящную флейту. С хлыстиком на одном конце И звонкими колокольчиками у ее начала. Она была притягательно, обворожительна с виду… …Изливая сладкий полу мурчащий шум под трепет колокольчиков. Сиренево-серебряный с запечатанной фиалковой душой. Шея жжет, вторит ему ответным звоном, запястье, ладонь терзая и мучая, горит, как будто сжимает не музыкальную тросточку. В тот, проклявший остаток будущего, момент, Сенку, словно бы слегка размяк к мальчонке-Инь-Янь, К тому кто обманом вовлек в узы. Вогнал под кожу ядовитые иглы, Стукнул несчастной человеческой жизнью в Божьей клетки — в груди. Окунул в недоумение, потерянность. Впихнул замешательство и… Испуг…?       — Ну вот, дорогой Сенку, теперь я… Отозванный Шинки мнет полы собственных одежд, самодовольно ухмыляется, вздергивает нос, хватается испачканного светлого рукава, вцепляется пальцами в чужие — переплетая те танцем, приподнимая Будто хвастая, красной ниточкой на мизинцах.       — …я наконец-то твой, Сенку-чан. Мягкие подушечки с рельефным иероглифом сотого имени, Чуткие длинные пальцы, холодные ладони, ощущается так, Как если-бы те научились вдруг проникать сквозь несуществующую плоть, к сердцу - к трепыхающемуся слабому осколку Бога.       Но… В итоге:       Сенку лишь опускает руку обратно, вырывает задергивает ту просторным рукавом. Заместо, приподнимает левую складывая пальцами, выводя светлый-светлый, свечой сияющий во тьме, символ. Бог с концами отводит, вздергивает на монер напротив, подбородок. Оголяя чуждую душу,       кровью крапленым взглядом:       — Ты — не мой... Выхрипев низкое, морозящее, а не греющее:       — ...Генки, — перед шокированным-удивленным, почти уничтоженным поступком мимолетного хозяина, лицом взмывает, данное секундой раньше, неуспевшие прикипеть, имя. — Ген, я тебя освобождаю.       Сенку - Бог. И он способен испепелить своим же светом-печатью дотла, Изгнать от себя никогда не встречать. Но даже так, после отлетевшего пораженного и должно быть испуганного не-человека, Даже при всей обиде за столько предательски вонзившийся в спину нож, он прискорбно понимает:              Сенку никогда сделать это не сможет.       Замечая и приживая:       Ему нужно это священное оружие.              Лишь он,       лишь один-единственный он.              Свободный и только его!.. Отныне эта мучающая, проклявшая мысль, бродит по пятам за Богом Науки. Вопреки, она лишь отзывается болезненной печалью, и чем больше проходит дней, месяцев, лет — тем в больший хаос она превращается. Придушивая той самой неразорвавшийся, при всем, нитью. Красной нитью.       — Шинки! —сначала не смело, трепетно, кричит Бог, все не понимая отчего былой Бездомный не приходит-не-пристает-не-виснет, как раньше. — Нора… Ген!       С чего-то, Сенку знает — тот слышит его,       этот голос не отвечает ему — лишь из-за обиды?.. Бог прикрывая ресницы, поворачивается спиной и продолжает всё глубже, всё дальше забредать в клубящиеся вокруг белесо-серые тучи. Он переступает ногами. Он хотя бы может ощущать его по ту сторону привязи. Всё еще может. Сенку идет. Просто идет. Увы не бесцельно — Он уже проживший большую часть тысячелетия, знает... ...Одно, Втемяшенное в голову:       Этот Шинки с именами в тридцать дюжин станет его. Он добьется его признательности-верности-и-может...       Сенку будет выворачиваться — кланяться и упрашивать — Нору отзовут все.       — Ген получается. Отобрав имя, былой оружейко все равно заставил пройти через мучения чего-то внутреннего, на грани существенности.       — Отозвать?..       — Забрать имя?       — Он Нора, зачем вам это господин Ишигами?       — Отозвать?..       — Забрать имя?       — Норы на то и легко доступны… Сенку-сама вам то не надо…       — Отозвать?..       — Забрать имя?       — Почему Вы, этого так хотите, молодой Бог-науки? Потому…       Потому что он сумел найти того единственного?.. Остается ведь только дождаться, вернуть. Потому что теперь добьется всего, теперь обязательно даст имя, Не отберет и позовет если только понадобится. Потому что теперь бы не оттолкнул. Потому что Небеса, хоть Научник того и не заслужил, хоть и совсем не понимал, чем оказался достоин, смилостивились, сжалились, выполнили просьбу. Потому что изгнанный мальчишка, драгоценный мальчишка, бесценный мальчишка, пришел, заглянул в глаза, так же сверкнув своими серыми-туманами задумчиво подергал за рукав, да за непослушные пряди, вспыхнул, как то иначе… по настоящему солнечным озорством смешливой лукавой улыбки…       — Сенку-чан… ты… что-ты делаешь?       — О чем ты?       — Знаешь же, — лепестки розовых губ дрогнули в такт хлопнувшим ресницам, переправя тон в неясное удивление. — о чем я… Сегодня у меня забрали имя. Как и вчера и позавчера, как и неделю назад.       — Не имею понятия. Шинки дергается, отступается-отплывает. Запрыгнув в один легкий, без приложения должного утруждения, скачок — на балку храма. А затем оборачивается, стрегая так обиженно, снова не наигранно — уходит. Сенку, от всей этой трогательности, от всей этой настоящности, дыхание под кадыком перехватывает. Он еле-еле, от чего то, сдерживается, чтобы не схватить за чужую руку, не утащить, не погнаться в ускоренном порядке наверстывая частично упущенный век. Правда, делать этого — не делает.       — Перестань. Перестаньте, слышишь нет!? Еще спустя с десятки отобранных кличек-имен-совершенно-ненужных Бездомный является весь с себя болезненный, запуганный       Жалкий. Совершенно не похожий на переднего себя, а может наоборот обращающийся в прежнего.       — Прекратите молю! Зачем Вы делаете это? Я ведь… я ведь совершенно точно никому из-за этого не… кто меня призовет теперь? Я снова… — голос хрипящий из крика перетекает в шепот. — ...снова останусь один… Сенку старается не поворачивать к мальчишке головы лишь чуть скосить взгляд, не давая прочитать и заметить, что на самом деле пристально наблюдает, внимательно, цепко, подхватывая, подмечая и читая каждый вздрог и каждую сорвавшуюся немую слезинку.       — Ты прав. Норой ты не нужен даже всей толпе давшим тебе имя Богам. Норой ты останешься один.       Бог Науки Солгал. Солгал отзеркалив то умения у лучшего…       …слишком очевидно, слишком бездарно — так, будто совсем не успел за прожитую жизнь самостоятельно этому научиться. Солгал потому что исключая все…       Исключая все, Мальчишка этот нужен был, хотя-бы, ему.       — Не надо…Сенку, правда… не надо… Не поступай, не говори так. Не трогай их. Не ходи к Богам. Не порти себе репутацию…       От угомонившийся, пустой мольбы — там, где сияла, никогда не угасая, напоенная теплом верующих жизнь, сделалось страннее переднего… злостно, наверное... Шинки давит жалость? Или правда выказывает волнение?       — Не тревожься за меня. Сенку через силу обернул голову, увидев в чужих глазах сонную грусть — невообразимую тоску. Мальчишка, стоял почти готовый сложив ладони в молебельном жесте приклониться. Неужели опять лжет? Румяное, разомлелое от слез личико Испуганно (?) Тело в мелкой едва ли уловимой глазу дрожи Испуганно (?) На пухлых-не-утратив-изящности щеках по левую сторону вился черный скалящийся шрам Уродливый поджатый хмуростью и сведенными бровями. Все это наверняка опять-снова-непрекращаемая-игра. Игра. Этот мальчик играл, как делал еще в человеке?.. Играл ли? …Сенку долго думал: Почему же в его руках Шинки обратился флейтой? Не замудренным оружием защиты, Чем-то что готово отнять жизнь. — Ни катаной, ни дао, ни чо-ко-ну, что так подошел бы. А звонким ласковым инструментом, на кои, нельзя было сфальшивить, нельзя было убить. Инструментом так импонирующим характеру Божества Наук.       Тонким, вкрадчивым, интимным инструментом — оживающим по мановению дыхания, заводящем мелодию под прикосновением губ. С чего именно флейта?       — Если нельзя тревожиться, если я все равно тебе не нужен — оставь меня в покое. Шинки приподнял серинки не беспокоя сорвавшегося истерикой-шепчущего тембра. Тон голоса, даже при том, оставался мягкими, будто отпечатки пальцев, снимающих повязки утреннего тумана. Будь Богом он с поставленной перед собой задачей, именно он, справился бы легко. Его молитвой, выскользнувшие с гортани слова, Изводили душу и плоть стоящего перед ним Бога в неизменимо бледно-зеленом хаори. Сенку этой тревожности ни в коем не показывает. Лишь коротко качает головой, беззвучно вздыхая и, переходя на тон дразнящий — передразнивающий, говорит в этот раз такие желанно высказать слова:       — Нет. Я не оставлю. Тебе плохо живется подобным образом. Я ведь вижу. Я все еще чувствую твои... Оторванный грозой листок, взвился в сумрачных стенах к небу. Сенку сглотнул горечь, За последние пережитки он сумел обрести множества новых знакомств. И везде, где-бы ни появлялся,       видел: родной кому-то дом, чужих друзей, их же родных,       Видел, а у себя не находил Тогда, хотя и не понимая своих желаний, не тратя слез, В глубине, не в слух, а может и не в мыслях,       Он произнес... клятву?.. Оберегать.       ...Хотя-бы на мгновение, пылающей нежностью чувств, грудью, прижаться к груди другой. Незнакомой, но отчего то родной... — Послушай, — Сенку заговорил теперь успокоенно, для него ощущения переродились во что-то иное: покойно, — стало действительно, как то превосходно обыденно, не стесненно. — Я не собираюсь принуждать тебя. Пойми только, твои эмоции перерастут в греховные мысли и тогда кто-нибудь из... тебя убьют и не попомнив...       …Шинки не плакал, хоть и слезы стекали по его узкой шеи. Не кричал, не ругался и не притворялся, хоть и губы его, пытающиеся улыбаться, сухо трескались.       Он перебил оставляя без внимания продолжения сладких-желанных речей. Перебил нервно упокаивая подрагивающий палец в жесте… …молчать, то что скажу — секрет.       — Зачем ты вдруг разговорился, милый Сенку? — серые тучи гремят угрожая пролиться дождем. — Я столько лет мечтал, чтобы ты заговорил со мной вот так, чтобы обратил на меня свое божественное внимание и что-нибудь искренне хорошее, доброе сказал мне… Мне понимаешь?.. — Только, и только мне. — мальчонка пятится, пуганный собственными признаниями. — К черту бы всех... К черту такие разговоры… Ты с ума меня ими сведешь, если так и продолжишь, слышишь?       — Ты до сих пор — по-настоящему, хочешь стать регалией?       — Что?..       — Если станешь моим оружием… моим первым и только моим оружием, то никогда больше не останешься один.

***

Каждый Бог обладает священным оружием,

духом,

которого он приручил, спас,

доверился сам —

доверил веру миллионов людей.

      Первого взмаха, еще чужими, пальцами становиться достаточно, чтобы что-то в чистом-нетронутом-неприрученном теле, уже забывшего "это" чувства бездомного подкосилось, переиначилось, стало наоборот — бывшая Нора, в одинаковой степени привыкшая к одиночеству и вечном окружению, осознает: Весь его прежний мир, вновь, сгорает, отстает и, вновь, подстраивается под существование одного-единственного, одного-порожденного-людьми Бога. Ну и ладно! Ладно, правда ведь? Сидя на плоской крыше, под потерявшей интерес луной, Бездомный начинает испытывать острую, злостную панику, обиду. Его судьбой снова будут командовать, указывать и тыкать носом. Не лучше было бы если его просто...       ...уничтожили. Стерли с лица Земного шара, Всего пантеона и мира духов.       Нет! Это просто крайности, Прислушаться и голая, без тела, душа Этого на самом деле не желает, Она вся стонет, боится лишь от того, что не вытерпит воздержаний если и в этот раз ее попользовавшись — выкинут, плюнут, даже не отозвав. На самом же деле, желание: другое.       Его хочет забрать... сам господин Сенку! От таковой мысли не то что — голова кружиться, под ребрами клокочет, по спине спускаются дорожки испарины, Он не верит. Это во всех планах было, как таковым провалом. Мальчишка,       спустя года со дня зримого знакомства начал влюбляться, непозволительно, даже помышлять. Все смотрел на это стройное, серьезное, без зазорники чистое, умнейшее, красивое Божество. Петлял, врастал в тень, жил в дыхании, что-бы на минуточку подольше, побыть, сосуществовать рядом. Поговорить, поспорить, подразнить — Заинтересовать и урвать кусочек красного внимания. Он тонул. Шинки тонул, Тонул по корни волос в "задревнем" болоте, укрывался тиной.       ...Как надменный господин, злил при этом затягивая в скользкий поцелуй сердца, что бешено стучало, обещая вот-вот выпрыгнуть в самые руки с шоркаными в кровавые мозоли пальцами.       Мечтать о том, что тот в серьез захочет его... потасканного, пользованного всеми кто не ленился, резкого, противного, тошнотворного остреца обогреть, отобрать себе, переиначить имя, и заботу — не приходилось. Сейчас же картины плясали, в чудаковатом экстазе, а выделяемые чувства смешавшись не давали себя различить,       От ненависти до... лю... Сенку, замечает его таким, молчит, ничего не говорит, прекращает печать не дополнив, лицо его ничего не отображает — одни адово-зрачки чуть расширяются и что-то украдкой твердеет в скулах, — и на бывшего Нору наваливается всепоглощающий душащий страх, вдруг Сенку передумал от того —       всё… не нравится. Вдруг он хотел его совсем не таким — он ведь, помниться, был при нем льстивым, дерзким, насмешливым, гордым и заносчивым. Бросал въедливые взгляды, величественно напирал, забирая у самого носа Божественный воздух, скалился, лип, прикасался.       Вдруг то жалкое существо, которым он являлся на самом деле, Не нужно… противно… Сенку. Вдруг, если так пойдет и дальше, Если синяя печать заберет сейчас под крыло, чуть позже обо всём пожалеет, решит бросить, выгнать...       — Знаешь, я совсем малость, тоже боюсь, — шепчется по одному воздуху: рядом отпустилась кипа болотных одежд. Одинокий бездомный подминает колени к груди, от сказанного со столь наивным, простым смыслом, в одночасье неловко. Расположившийся рядом Сенку, больше хмурится, пытается сказать что-то еще.       — Как теперь быть?       — Да никак. — подхватывает, подмигивая красным рубином. — Страх — это совершенно обычная эмоция. Эмоция, основанная на прошлом негативном опыте, или его отсутствии. Она нормальная, присущая в особенности человеку, ее можно побороть.       Бездомный морщиться, голос его проваливается, в том непередаваемое волнение, беспокойство, Он поднимает взгляд в далекую ночь, рассеянную над аккуратными постройками, храмами, ларьками, насмеливаясь спросить:       — Почему у тебя не было оружия? Сенку, Дух чувствует, смотрит на него, на лицо — в глаза. Смотрит с какой то особенно незнакомой нежностью, и даже... легко улыбается.       — Не было того, кому я бы захотел довериться. Доверить все: будущее, науку, людей преданных своей мечте покорить стихию-природу-планету и даже ее пределы. — тяжесть атмосферы тяготеющая нервностью мальчика, куда-то постепенно испаряется; сбоку, на листы бамбуковой крыши ложатся спиной, теперь отвернув взгляд на бесконечную глубину звездного. — Не было и того кто бы действительно захотел нести такой груз ответственности. Еще, хм... Я не люблю сражаться, грубую силу, войны — это все только бороздит и откидывает назад. Без такого люди смогли бы большее, но без этого они и не были бы людьми... Все еще в скованном положении, Шинки вбирал в себя с свежим воздухом слова напополам.       — Я знаешь часто думал о тебе, представляешь…? — Сенку хмыкает, не оставляет и шанса наслаждаться двойной порцией, отбирая паритет у кислорода. — Только думал, конечно, что ты надо мной издеваешься, ненавидишь, что тебе просто стало скучно и ты продолжаешь приходить из любопытства или корысти. Или то что тебя это развлекает. Но вопреки даже этому, мне хотелось тебя ощущать где-то неподалеку.               — Нет, я… ты сам же знаешь, что я... Сенку! На белесом, истерзанном, холодом лице, проступают багровые пятна — горят в смущении переполненные удовольствием, в то же время пониманием: его всего то хотят вывести на комплимент.       Что? Сенку на такое?       Дух, осмелев, поправляет спавшие пряди, замахивает в одно движение белесые локоны, разворачивается корпусом к лежащему наблюдая, как от переполненного всепоглощающем спокойствием, веет будоражащей магией.       Сенку совсем не похожий на того, кто все это время представлялся в беспамятством покрытой голове. Он будто спущенный с небес: такой действительно по человеческий мыслящий, двигающийся, выражающий и говорящий что-то кроме своего коварного командирского — "Нет" В его, по сотню раз рассмотренных, разобранных на атомы, горящих глазах, мальчик замечает нечто, плохо поддающееся объяснению,              Хаос.              Абсолютный, беспроглядный, великий хаос.        сейчас убегающий на всех парах в глубины над головой, так и готовый растаять под потоками звездной пыли.       Сенку выглядел невообразимо величественно, воодушевленно, при этом хрупко и слишком открыто, незащищенно...       — Я не хочу, чтоб мой порок любой, на честь твою ложился, как пятно... На губах рожденные, вмиг с них же сошедшие, строки не были знакомы, но так знакомы были. Шинки не знал от куда, зачем, кто нашептал их глупой памяти, но отчего то завороженно продолжал:       — Как осужденный, права я лишен Тебя при всех открыто узнавать, и ты принять не можешь мой поклон, чтоб не легла на честь твою печать.           Шинки задохнулся,       Светлые ресницы прикрывая беспорядок, открывали другое, Обрамляли драгоценности в украшения, — Хаос сменился на космос, будто впитавшийся за время любованием им. Небо теперь переместилось, отдавшись серым тучам, а рок Бога расслабившись, продолжил начатое не им:       — Ну что ж, пускай!..       Я так тебя люблю. Что весь я твой и честь твою делю! Сенку не произнес последнего, в голове, его голосом, умерла неуверенность, Тогда то мальчик влюбился во второй раз.        Понял теперь окончательно: Он хочет быть с этим незнакомым, сумасшедшим, взбалмошным, немного робким, по всегда дерзким, лишь изредка таким мечтательным, так бесстрашно и самозабвенно подставившему лицо стихии Богом —                                                                                                                         — вечно.        Держаться за его громадиной обрамленные рукава, всматриваться, чувствовать, закрывать собственной спиной — всерьез, и никогда не отпускать.       Язык почти впервые в жизни отказывает, говорить, хотя он ведь совсем не желает, больше ничего не получается, тело охватывает дрожь, не та склизкая пугающая, дрожь — ожидания в нетерпении.       — Сенку-чан... ты ошибся, мне совсем не страшно.

***

Как мог я изменить иль измениться? Моя душа, душа моей любви, В твоей груди, как мой залог, хранится. Ты — мой приют, дарованный судьбой. Я уходил и приходил обратно Таким, как был, и приносил с собой Живую воду, что смывает пятна. Пускай грехи мою сжигают кровь, Но не дошел я до последней грани, Чтоб из скитаний не вернуться вновь К тебе, источник всех благодеяний.

      Имя твое — «Ген»                               Сосуд твой — «Аса»                                                 ко мне «Генки»       Ночь прорезает переливами, словно миллионы молний склоненных к одному, несчастно стоящему деревцу, бьют поклоны, спасая тому жизнь.       Сенку и сам в волнении, с мизинца, еще недавно прозрачна, теперь скатывается нить. В переливы бархата она катиться в неизвестность. Вопреки, всей, сто миллиона процентной уверенности, в руках не появляется былой элегантной тростинки, нет того с лентами игривыми и приятными манерами инструмента.              Нет ни звука. Кругом тишь поедающая остатки звенящего голоса...       Звенящего? В тембр, уловленный краем уха, Божество затаив дыхание отпускает голову. Взгляд падает на силуэт пред ним. С пышными боками, подтянутая, кротко высиживающая на месте...       ...кошка? Кот. Разная по цвету, Шерсть блеснула колкостью в обрамления лунного света. Почти не существующие проволоки ус, выступающие пределам туманной фигуры — подергивались, Пушистый хвост вильнул, укладываясь спереди — прикрывая и так не открытую тайне глаз, манеру лап. Зверек дернул треугольным ухом, от того два серебром отдающих колокольчика, вновь, мелодично схлестнулись круглыми стенками тонких нот.       Цзинь. Кот, эпатажной барыней, поднялся, прогнулся в спине, осев передом к поверхности крыши, подгадал и сорвавшись с места в прыжок оказался у ног хозяина. Хозяина.       — Ген!        Где то в голове, таким же, оказалось, удивленным, испугом, разливистым хохотом, слишком необычно, странно, анти-все-и-вся, прозвучал ответ:       — Кот! Кот, мой милый Сенку-чан, кот!? Мальчик, теперь совсем не Бездомный, не без имени и пристанища, Мальчик по имени Ген, регалия Бога Науки, смеялся — Так тепло, искренне смеялся, что ставшая теперь на пополам Божественная душа, треснула, щелкнула, отпустилось по самые пятки, развалилась мертвенной существенностью где то внизу, И приторно, нежно смаковала ставшею началом совместную, самую-самую первую, секунду...       — Ты...       Сенку, Наконец-то за столькие годы... счастлив, Счастлив от того что может чувствовать еще одну в смятении душу,       смотреть своему фиалковому цветку прямо в глаза, Улыбаться коту, не скрываться, говорить как есть, хоть и сердце, хоть разум, от всего этого сжимается так, что сознание захватывает непробиваемый стыд, в голове и перед глазами плывет, смущение в миллиардный раз жгёт щеки, уши, шею.       Зверек вьется, изгибами, ластиться, мурлычет, встает на задние лапы — передними опираясь о ноги господина.       Какой к чертям господин! Сенку сам готов взять в руки, готов ухаживать и защищать, и делать это...             ...готов, на девяносто девять процентов из ста,                                                                                                                   по меньшей мере,                                                                                                       всегда...