сухостойные песни

человеку, которому так и не было сказано "я люблю тебя".

деревянные половицы поют под ногами. хëнджин специально качается маятником, вслушиваясь в сухостойный скрип. ловит на себе недовольный взгляд экскурсовода, учителя и доброй половины класса, притворяющейся ценителями высокого искусства. хëнджин только прячет руки в карманы и тянет улыбку-жвачку. замирает. сейчас точно порвутся щëки и он рассыпет весь бисер зубов. – отмиракулус! в натянутую щëку тычется тëплый палец. хëнджин тут же хватается рукой за чужую ладонь, поворачиваясь к маленькому волшебнику и сквозь ребячество на языке выдавливает серьёзное: – тише, сынмин, порвешь же, – даже брови старается свести вместе, чтобы показаться старше. сынмин отвечает на взрослость детством: улыбается во весь рот, светит брекетами и щипает за бумажную щëку. хëнджин бы в отместку укусил за нос, но вовремя себя останавливает – среди мраморных, медных и льняных глаз почему-то неловко. половицы снова поют, но теперь уже по-другому. они тянут балладу о скалах, могучих деревьях, гречишном мëде и крепких объятиях. почему-то на санскрите. хëнджин узнает чана быстрее, чем поворачивается к нему лицом. – вы чего застыли? – чан чешет синюю макушку (феликс с джисоном предложили вылить на блонд чернила) – все классы уже вниз спустились. хëнджин почему-то очень тяжеловесно выздыхает, сам же пугается этого. неужели так вжился в роль взрослого? бьёт себя легонько по щекам, трясёт головой и с мольбой глядит поочерёдно на чана и сынмина. – скажите, только честно, – страшно таращит глаза и вытягивает прядь над головой, – я поседел? чан растерянно хлопает глазами и поворачивается к сынмину за помощью. сынмин роняет шкодливую улыбку и принимается вышагивать мелодиями половиц круги, разглядывая побелевшего хëнджина. после третьего останавливается, трëт рукой подбородок и щурится лисой. – знаешь, я сегодня специально надел линзы и.... – сынмин вздыхает, собираясь выносить приговор, – ты можешь считаться полноценным обладателем шести седых волосков. чан толкает моментально захлебнувшегося смехом сынмина локтем, а хëнджин, пережив экзекуцию, кидается на маленького обманщика, целясь в рëбра. и совсем немного – в сердце. мальчишечий смех отражается от деревянных стен, полов, потолков и детских душ. чан воровато оглядывается, высматривая посторонних и тихонько ретируется, посмеиваясь и говоря поторопиться. хëнджин только кивает, загоняя икающего от смеха сынмина в угол. половицы поют о любви, обещаниях, детстве и жизни. почему-то на английском. – дурак, – хëнджин тычется бумажным носом и порозовевшую от веселья и чувств щëку, – ты чего так пугаешь? – а ты чего так веришь? – сынмин тянется теплыми руками и прячет в себя. – а как мне тебе не верить? ликс вон чанбину тоже верит всегда. – это потому что когда чанбин что-то говорит, даже джисон не понимает, шутит он или нет. он вот вчера прибежал и сказал что вырос, мы подумали шутит, а оказалось правда. стикер с дори на двери теперь ему на уровне глаз. – минни, – хëнджин вдруг выплетается из мягкого тепла, сухих листьев и сынминовой души, заглядывая в глаза, – давай пообещаем друг другу? – что пообещаем? – сынмин с готовностью протягивает мизинец, и хëнджин хватается за него своим, сразу же скрепляя. вокруг внезапно становится тихо-тихо, даже скрипы стихают. все уже ушли. – мы никогда не повзрослеем. и не расстанемся тоже никогда. хëнджин слышит песню о любви, обещаниях, детстве и смерти. только половицы почему-то больше не поют. он специально качается маятником, но на него никто не смотрит. даже мраморных, медных или льняных глаз нет. тянет улыбку-жвачку. роняет бисер зубов. вытягивает над головой серебристую прядь и спрашивает: – скажите, только честно, я поседел? ему никто не отвечает. все уже ушли.