Я буду помнить

«Плывут дома воспоминания, Слова любви, слова признания. Живут во мне воспоминания, Живут во сне и наяву. Они — тепло мое весеннее, Моя мечта, мое везение, Моя надежда и спасение, Пока я помню — я живу!» Роберт Рождественский «Пока я помню» Утро Когда самолет зашвыряло, будто бумажный самолетик на ветру, она подумала, что ждала этой минуты давно. Она точно знала, все происходящее в ее жизни являет собой тонкие нити сложного лабиринта: пальцами подцепив одну из них, ступила за ней в неизвестность. Вначале на неопытный глаз нить казалась приятной, затем под пальцами стали появляться шероховатости, узелки, много узелков; в одних местах нить утолщалась, в других, наоборот, истончалась, а где-то нить раздвоилась и она потеряла себя. Потеряла то, с чего начала. И сейчас в трясущемся самолете ей привиделось, словно она вновь держит ту самую нить, но до того худую, что вот-вот окончательно порвется. Если мы разобьемся вдребезги, то, наверное, так и должно случиться. Ведь земная жизнь — ненастоящая, имеет значение только то, что будет после нее. Кажется, именно так многие утешают себя? Разумеется, она слышала про воздаяние. И, может быть, — она не знала наверняка, — ей тоже воздастся за добро и зло, зла в ее жизни было много. И если самолет рухнет в эту минуту, а там дальше… ничего нет. Ни воздаяния, ни смирения, ни прощения, лишь звенящие холод и пустота, то тогда зачем все это? Зачем хитрая нить привела сюда? Только для того, чтобы с коротким треском всего пережитого лопнуть в руках и разлететься в два конца: в прошлое, единственное, что у нее есть, и в будущее, которое уже никогда не наступит. Последний раз на самолете она летала давным-давно. Еще девчонкой, под руку с Ромой — молодые и влюбленные, с блестящими глазами и полными больших надежд сердцами они поднимались по ступеням аэропорта Новосибирска. Это была их мечта. Почти американская, такая же глянцевая и такая же безнадежная. Казалось, это было вчера или позавчера, в крайнем случае. Она до сих пор помнила тот сладко-приторный запах мучных изделий, разливающийся по просторным залам аэропорта. — Не выдумывай! Ничем не пахнет, — сказал в тот день Рома и сильнее ухватил ее за руку. Но она прекрасно знала — пахнет. Пахнет столовкой. Школьной столовкой, в которую никогда не ходила, пока училась. Однако пахло не только школьной столовой, но и ее будущей столовой, где она будет работать, как обещал молодой муж. Самолет снова тряхнуло, на этот раз сильнее, и она прикрыла веки. — Вам страшно? Разомкнув глаза, увидела широкое лицо старика, сидящего рядом с ней. Конечно, все это глупость, какой же он старик, лет шестьдесят? Лет на тридцать ее старше, может, чуть больше. Элегантно одетый, с серебристой проседью в волосах. Наверняка он повидал гораздо больше ее, да и полетал, раз держится так бесстрашно и спокойно. — Боюсь, — призналась она. — Богу нужно помолиться, когда страх одолевает. Короткий кивок в ответ, лишь бы не вступать в спор. Порой так проще. — Как вас зовут? Она задумалась. Ее ничто так сильно не расстраивало, как этот глупый вопрос. Почему все обязательно хотят знать, какое у нее имя? Кому это нужно? А вообще, честно говоря, все женские имена ей не нравились. Возьми любое, гаркни им во всю глотку — и вот уже готова баба с базара: Надька из мясного, Валька из продуктового, Любка — буфетчица, Зинка из рыбного, Ольга через длинное и трескучее «хг» — эту «Ольхгу» всегда звал сосед, когда напивался до смерти и орал в маленькое оконце пивной, где Ольга разливала пиво в тяжелые стеклянные кружки его, пока еще трезвым, дружкам. — Татьяна, — солгала она. — Замечательное имя! — мужчина ответил, на удивление, таким восторженным тоном, что ему вняла сама стихия и успокоилась, краснея за содеянное: самолет выровнялся, гул стал приятно монотонным, а главное — безопасным. Все оставшееся время полета она пыталась слушать мужчину, но на самом деле думала только об одном. О Захаре — о том мальчике. И о Егоре, и об Ульяне. Кого из них сегодня она встретит первым? Но она точно знала, кого из них не встретит больше никогда.