Что мягче всего на свете?

На выбеленном потолке нависающая лепнина — Федор цепляется взглядом за крошащиеся лепестки цветов и чувствует, как сердце тяжело бухает в груди, словно вместо него под ребрами появился камень. На узкой кровати одиноко и холодно, в квартире нет отопления (никогда) и ощущения полноценности (с сентября и далее). Высокие стены давят, лепнина хочет отколоться и упасть на голову, размозжить череп и размазать тягучий гуталин внутри него по наволочке. — Опять не спится? — тихо спрашивает Гончаров, переворачиваясь на бок и подкладывая под голову ладонь — что мягче всего на свете? — в пересвистах слов слышится тяжелая хрипотца — новый год принес лишь горести и болезни. Достоевский не хочет отвечать и молчит, зубы сводит от холода и беспочвенной тревоги. Весь мир — неуклюжая коммунальная коробка, в которой Федор ютится с упавшей на землю Вегой. Спину морозит приталенная стена, внутри, если постучать, услышится полый отзвук — фанера непрогибаемо огораживает их от чужого полуночного конфликта, сосед бьет жену, ребенок кричит голодным ором, Иван жмуриться от общемирового несчастья. Такой вот он, Ваня, сердобольный и благочестивый — почти как сошедший с холста Авраам на картине Рембрандта — удушенный собственной жалостью. Федора он жалеет тоже, тот не исключение. Молодой человек иногда пользуется этим, как сейчас — встает со смятой постели и босыми ногами пересекает три метра бездновой червоточины, чтобы лечь на уступленное ему место с краю. Вдвоем не теплее — здесь никак не теплее, но так тесно и ощущается чужой ритм дыхания, считывается водянистый, неясный пульс. Тук-тук-тук — стучит сердце. Бах — падет что-то за стенкой. — Душа моя должна прожить в земной неволе… Не долго. Может быть, я не увижу боле твой милый взор, — тихо шелестит Федор, едва приоткрывая губы. Под тканью свитера выступает испарина, но лицо застывает безразличием и стужей, пробегающей от окна до закрытой на щеколду двери. — …Тебя винить безбожно, за то, что мне нельзя все, все, что им возможно, — отвечает ему Иван и пододвигается ближе, плотнее, укутывает собой, как пуховым одеялом, словно пытаясь вытравить всю гниль под давью душевности и чистоты. Не знает, что не получается, но упорно пытается вновь и вновь. Достоевский утыкается в его щеку носом и чувствует, будто касается щеки Бога. Что мягче всего на свете? …Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим… Но так и не сказал, что делать, если сердце отдано другому человеку. Что же делать, Господь? Что же делать?..