Средь инея и льда.

       Дотторе устал. Чертовски устал, медленно утопая в вязком болоте. Чернь сковывает руки, ноги, оплетает горло, не давая протолкнуть стоящий ком, не давая сделать такой нужный глоток свежести, который способен отрезвить голову и разум. Грязные, мерзкие лапы. От них хочется избавиться, хочется вымыться с ног до головы, натерев бледную кожу до красна, однако итог будет один — нулевой. Ничто не поможет от усталости разума. Дотторе не впервой работать днями и ночами, скрупулёзно исследуя каждый миллиметр. Хочешь высоких результатов — будь готов к большим затратам, даже намного бо́льшим, чем то, что получится на выходе. Дотторе не устал телом. Его тело — идеальный сосуд, совершенная оболочка достойная только лучших. Доктор был лучшим, способным соткать совершенство собственными руками. Но это совершенно не означало, что лучшие способны давить из себя энергию, уподобляясь механизму с стопроцентным КПД. Дотторе устал головой и это, пожалуй, самое худшее.

Боже, голова раскалывается.

      Руками доктор опирается на стол, пока два красных александрита усталым омутом вновь обводят чертеж, формулы, зарисовки. Хмурит брови под маской. В глазах — слишком много образов, но те совсем не ложатся в одну единую картину. Вывод только один — Дотторе что-то упускает. Это что-то мелькает, мигает, мельтешит. Намеренно или случайно — уже не разобрать, ведь любые мысли превращаются в мутную кашу, оплетая утомленное сознание. Он в цепях. Тяжёлых и холодных, сковывающих движение, обличая всю твою истинную ограниченность. Дотторе необходима свобода.       Когда огромные руки касаются мужской талии доктор не вздрагивает. Когда эти же руки обвиваются плотным кольцом, удерживая, а чужая горячая грудь упирается в спину, мужчина недовольно ведёт плечом, предупреждающе шикая. «Не трогай, не лезь.» Его сейчас нельзя трогать. Не сейчас, когда внутри вьется комок из нервов, недовольства собственным несовершенством, а самое главное раздраженность от того, что происходящее не исправить никаким био-усовершенствованием. Разум не вырежешь. Да, ты можешь отделить мягкий, влажный мозг от кости, перенося в руках эту нежную кашу, но сознание останется чем-то эфемерным и чем-то совершенно точно измотанным. — Руки, Кэп. —       Голос словно в никуда, словно Дотторе и не предупреждал, словно доктор, это не тот человек, который безжалостно может впустить в чужое тело скальпель, лишь бы руки прекратили навязчивые касание. Он — ощетинившийся зверь, никому не позволено видеть его слабость, пусть таковой считается усталость. Показать слабость в ряду хищников — значит добровольно подставить хрупкое нутро под терзающие касания когтей. Дотторе уяснил это с малых лет, получая ныне вырезанные шрамы один за другим. Но самый дикий хищник прямо сейчас вжимается в него грудью. Такой горячий. Капитано подобен гребаной грелке, и его жар чувствуется даже сквозь ткани одежды, в которые кутает себя второй предвестник. — Я повторю ещё раз. Убери руки, Капитано. —       А Капитано не слушает. В целом — почти как и всегда у создания бездны есть свой взгляд на происходящее и свое личное мнение. Огромная фигура наклоняется ниже — перенеси тот вес вперёд доктору стало действительно тяжело просто стоять — тычется головой в ворот, копошась, зарываясь. А все для того чтобы найти главное — полуоткрытый кусочек шеи ученого, который тут же находит свое внимание. Горячее дыхание окутывает кожу, а следом ее же касается мокрый язык. И вот это уже заставляет ученого коротко вздрогнуть, пихая первого предвестника куда-то в бок. Совсем не серьёзно, если бы Дотторе решил применить силу по настоящему, но весьма действенно, ведь другой фатуи замирает на мгновение, прекращая вылизывать чужую шею. — Я работаю. —

Уже нет.

      С Дотторе Капитано научился вылавливать эмоции ученого даже не видя чужого лица, а это и не нужно — состоянием доктора сквозил даже воздух вокруг, темнея почти на уровне реальности. Нихуя Дотторе не работал по-настоящему, Кэп это знал от того и столь настойчиво лез, обращая на себя все внимание. К черту эти чертежи. Капитано без особой трудности поднимает светловолосого в воздух под его же недовольный, ворчливый, но, по правде говоря, нечленораздельный писк. А это и не важно — пока человеческое тело в огромных руках не сопротивляется по-настоящему, Капитан делает все правильно: правильно отрывает Дотторе от работы, совсем скоро унося того в спальню, правильно прижимает к своей груди, ведь совсем скоро чужое сопротивление превращается в усталый выдох, а сам ученый льнет к невозможному теплу, притираясь щекой к большим мышцам, стаскивая с рук перчатки и устраивая холодные ладони на чужой коже, правильно укладывает его на кровать, касаясь кончиком языка пухлых губ, а следом и своими, который за маской и не видно. Обычно их поцелуи — что-то на грани извращенного удовольствия и физического удушения, сейчас их поцелуи — аккуратное нечто, заставляющее Дотторе секундно удивиться. «А Кэп так умеет? Вау». Умеет и не только так, а по этому успевает заметить открывшиеся губы, желающие возразить, опережая слова доктора. — Лежи и получай удовольствие. —       Коротко и ясно — в этом весь Капитано. И Дотторе смыкает губы, с недовольством кривя их. Он бы поспорил с таким решением соратника, ой как поспорил, но не сейчас, когда собственное тело ощущается, пожалуй, слишком тяжёлым, прибитым гвоздями к кровати. Пусть делает, хуже ведь не будет. Не будет ведь? А в руках Капитано совсем податливое тело, которое откладывает в сторону снятые ранее перчатки и раскрывает всего себя для чужих касаний.

Сейчас можно отдохнуть.

***

      Капитано сжимает в своих огромных объятиях напряжённый комок оголенных нервов. Израненного жизнью, изъеденного людьми, перемолотого прошлым, пережеванного, выжатого, избитого, но ни в коем разе не сломленного. Разве что чуть-чуть. Подобно фениксу, расправляющего свои огненные крылья, сотканные из пепелища прошлого «я». Дотторе сильный, гордый, самоуверенный и самодостаточный. Но даже этой гордой птице нужно время побыть простым пеплом. Просто размазанной по полу пылью, незначащей горсткой, чтобы воскреснуть вновь. Капитано готов защитить свою «горстку». Прямо здесь и прямо сейчас, в тёмной одинокой комнате, которая знает секреты этих двоих. Он жмет к себе доктора, не требуя ответных объятий. Скрывает мужскую фигуру от всего внешнего мира, заполняя всю реальность только собой. Сейчас реален только он, только теплая грудь, в которую уткнули противящееся ласкам тело, а как стало понятно, что Кэп отпускать не собирается. Расслабившееся и совсем ватное, подобное безвольной кукле. Дотторе долго и тяжело выдыхает, морща свой нос от ноющей боли по всему телу, а позже прячет этот же недовольный нос в широкую грудь. Тепло, горячо и уютно, приятно пахнет кожей. У всех был свой собственный запах, запах Капитано был приятный. — Я с тобой. — вместо всяких «все хорошо». Не хорошо, далеко не хорошо, но Кэп будет рядом с ним даже в аду.       Большая ладонь без грамма пошлости и грубости ведёт от чувствительной шее вниз по спине, прямо вдоль позвоночника. Гладит ласково, хотя руки казалось бы и забыли, что из себя вообще представляет эта ласка. А потом повторяет действия вновь, не давя укладывая подбородок на чужую макушку — все чтобы быть ещё ближе к доверившему ему секунды своей слабости комку — гладит вновь, медленно и размеренно, не собираясь останавливаться. Он гладит Дотторе, словно тот мягкий пушистый кот, требующий ласки. Ученый не кот и ничего не требует, все что нужно он сам возьмет, вырвет из лап судьбы. А Капитано просто знает, когда ему нужно эту ласку дать без всяких требований. Совсем как сейчас, когда мягкая щека трется о грудь, выбирая для себя более удобное положение, когда ноги подбираются, а тело прижимается ещё ближе к теплу, закрывая глаза.       Первый предвестник физически ощущает как чужое дыхание становится спокойнее и ровнее. Он продолжает ненавязчиво гладить, совсем изредка забираясь ладонью в чужие волосы, поглаживая макушку, легонько массируя напряженный затылок, а потом обратно ползет вниз. У Дотторе становится спокойнее не только дыхание, да и сам он, который с пять минут назад был подобен натянутой струне, а сейчас схож с мягкой ватой — бери и сминай. Но кэп не мнет, лишь откидывается спиной на стену, чтобы и ему и доктору было удобно, тянет одеяло, укутывая фигуру мужчины и гладит, гладит, гладит. Ласкает, иногда что-то непонятно, но крайне довольно рокоча. Совсем тихо, чтобы не беспокоить своей комочек пепла, феникса, который решил немного поспать перед новым сложным днем.

Спит птица, спит и ученый, окончательно расслабившись в чужих руках.