Пока смерть не разлучит

Он никогда не говорил, что любит ее. Впрочем, он и Анне не говорил этого, пока не убедился, что она не исчезнет как сказочное видение, стоит только взойти первой утренней звезде. Он вообще до определенного времени избегал этого слова, и она прекрасно знала, почему: сама прошла через это. Два искалеченных любовью человека должны были составить идеальную пару. А вышло почему-то наоборот. Софья вздохнула и поправила подушку под головой мужа: во сне он подчас принимал совершенно немыслимые позы будто кошка, отчего поутру, бывало, испытывал весьма неприятные ощущения. Слез не было. Да и откуда им взяться? Она ведь тоже не очень-то его любила. Во всяком случае, стреляться из-за него, как стрелялась из-за кузена, она бы не стала. Никогда. Потревоженный ее твердой рукой, Александр нахмурился, не просыпаясь, поерзал по подушке щекой, устраиваясь поудобнее, уткнулся длинным носом в уголок, вздохнул и затих. Спал он всегда крепко, просыпался лишь тогда, когда требовалось ему самому, каким-то немыслимым образом настраивая на то свой организм с вечера. Мешали только кошмары: глубокие, выматывающие, не просыпался он даже от таких снов, вынужденный проживать их до конца. Иногда звал во сне Таню, иногда - Маргаритку, обеих сразу - никогда. Софья наблюдала за ним всякий раз равнодушно. Смерть дочерей в ней самой не оставила глубокого следа. Она никогда не говорила ему о том вслух, знала уже его характер, но сама для себя установила, что девочкам крупно повезло умереть в детстве, успев пожить обласканными любящим отцом. Они никогда не вырастут, никогда не столкнуться с несправедливостью и жестокостью этого мира. Никогда не обнаружат в себе склонность к душевной болезни, от которой умерла ее мать, и которая теперь терзала ее саму. Впрочем, что уж теперь об этом. Саша снова зашевелился. Видимо, ей все-таки удалось совершить невозможное, и она его разбудила. Выпросталось из-под одеяла острое плечо, медленно поднялась с подушки растрепанная темная голова, сверкнул в полумраке почти черный сонный глаз. — Сонечка, ты чего? - ее плеча коснулось теплое сладковатое со сна дыхание мужа, опередившее прикосновение сухих губ лишь на какое-то мгновение. - Я тебя разбудил? — Нет, - она улыбнулась, скользнула под одеяло, прильнула к вечно холодному твердому телу супруга, обвила его теплыми руками, спрятала лицо на груди, размышляя, как лучше ответить. - Мне и так не спалось. — Болит? Софья помолчала. Саша спрашивал о мигренях, которые мучили ее все чаще, и которые в большинстве случаев служили предвестниками невротических припадков. Она знала, что он жалеет ее, и что проклятия в адрес ее матери и семейства в целом летят в основном в пылу ссоры, когда каждый ищет, чем бы ужалить побольнее, даже если на самом деле вовсе так не думает. Ей не нужна была эта жалость. Наверное, ей, как и любой женщине, все-таки было нужно, чтобы ее любили. А этот не любил. — Болит, - согласилась она, хоть голова ее и была на удивление чистой в эту ночь, ни следа мигрени. — Я тебе расскажу, что от боли помогает. Софья хотела, было, возразить, что никакую боль рассказами не вылечить, но муж вдруг мягко повалил ее на спину и тихонько подул в ушко, отчего по правой стороне ее тела пробежали приятные мурашки. Она не захихикала только от удивления: обычно инициативу в подобных делах всегда проявляла она. В его темных глазах никогда нельзя было прочесть, о чем в действительности он думает и чего хочет, но сейчас ей впервые и не хотелось этого знать. Сухие тонкие губы нежно коснулись ее шеи, ключицы, плеча. Кончик носа утонул в ложбинке все еще пышного бюста. Цепкие проворные пальцы аккуратно и при этом каким-то немыслимым образом нетерпеливо подняли подол рубашки. От мигрени все это вряд ли помогло бы, но, когда он поднял на нее тяжелый от пока еще сдерживаемой страсти взгляд, ее собственная боль действительно отступила.