Mince

Коро́бок с переезда почти не осталось. Только одна до сих пор ждала в гостиной, крест-накрест оцепленная скотчем. Потом она переместилась на вершину глянцевого рояля. Крис думал, что его милая Лестари будет играть на нём. Рояль стоял у окна, чтобы можно было видеть кусты сирени. Но Лестари совсем ослабла. Её кофейного цвета кожа истончилась, и натянулась на выступивших скулах. В глубоко запавших глазах поселилось безмолвное море смирения, и Криса оно топило. — Если организм сильный, то максимум даю вам лето, — взгляд врача соскользнул со словно удивившейся Лестари на Криса. — Крепитесь. Крису хотелось оглохнуть. И ослепнуть, чтобы не видеть, как на лице жены появляется эта улыбка. Отчаяние и страх, которые он сам чувствовал, Лестари сожгла. Сожгла тем же огнём, каким изнутри её сжирала болезнь. Срезать заранее прихваченным из кабинета канцелярским ножом скотч всё равно что срывать жёлтые полицейские ленты с опечатанной двери. Словно совершать преступление. «Барахло, — констатирует про себя Крис. — старое бесполезное барахло». Шаркающие шаги — Лестари с каждым днём всё тяжелее ходить, но они оба пытаются этого не замечать — слышны ещё на лестнице. Крис давит внутри желание выбежать и помочь. Вместо этого он рукавом трёт глаза. Пуговица царапает щёку. Приближение Лестари выдаёт её неровный шаг, а затем и лёгкий вздох. От этой женщины больше не пахнет земляникой и весенней травой. От неё пахнет близостью зимы, лекарствами, и смертью. Крису на это плевать. — О, ты решил всё-таки разобрать этот хлам, — на её языке уже почти не играет тот густой восточный акцент, лишь касается пары слов. — Поверить не могу, что мы занимались такой ерундой. — Благодаря этой ерунде мы встретились, — поправляет её Крис, забывая, что пару минут назад сам думал по поводу этой коробки. — Я была тогда так молода, — изображает вздох Лестари, и морщинки у её глаз становятся глубже. Она тихо смеётся. Не то что раньше. — Ты помнишь, откуда это? — она вытаскивает длинный рыжий парик. — Не знаю... Чайка? — Крис забирает парик из рук Лестари и напяливает на себя. — Я похож на Аркадину? Он делает неглубокий реверанс. Лестари вновь смеётся. — Ты похож на... — она осекается, и Крис быстро соображает почему. Он снимает с себя дурацкий парик и подбегает к ней, аккуратно обнимая за плечи. Лестари тыльной стороной ладони стирает кровь под носом. — Это.. Ерунда. Крис стискивает зубы. Сейчас июнь. У них ещё целое лето. Целое лето. «Если организм сильный» Врач в этом явно сомневался. Ещё он явно сдерживался от комментариев по поводу того, что Крис законный супруг Лестари. Её рука на его щеке холодная. Кожа сухая, и кажется, что тёмные вены сейчас вырвутся наружу. — Я думаю, — говорит Лестари. — Почему не избавиться от этого театрального барахла, а потом посидеть в саду? — Хорошая мысль. Я могу тебе почитать. В тёмных глазах Лестари вспыхивают нежности светлячки, совсем как шестьдесят лет назад. Их не берёт время. Душа у Лестари такая же юная, как физическая оболочка Криса. В саду парит облако медового запаха сирени, и лучи уплывающего солнца играют в прятки, прыгая между ветвей и листьев. Садовая качель тихо скрипит. Крис читает негромко, но с выражением. Иногда он останавливается, чтобы поймать на себе влюблённый взгляд Лестари, и затем его голос вернувшийся к строчкам, звучит ещё глуше. Лестари кладёт голову ему на плечо. Улицы за пределами их личного убежища шуршат гравием, то и дело взорвётся чей-нибудь смех, в извилистых ветвях сирени чирикнет крохотная птица. Но мир немеет для Криса, даже собственный голос. Всё, что он способен слышать — это дыхание Лестари.

*

Июль время отцветающих пионов и жалобных вскриков ласточек. Когда Лестари касается губами макушки Криса, время исчезает. Нет ни синего жадного неба над ними, ни вьющихся в нём птиц, ни жужжания пчёл в кустах рододендрона. Есть только Лестари — его бесценная, прекрасная Лестари. — Я принесла тебе лимонад. И шляпу! Возишься с этими цветами, а тут такой солнцепёк... Шляпа широкополая и соломенная, пахнущая кукурузой и каким-то далёким летом на берегу моря. Лимонад холодный, с тонкой печалью лайма. — Спасибо. Улыбка стирает годы с её лица, но увы, не следы истощения. «Она вновь похудела», — думает Крис, и страх, который он пытается каждый день зарыть в грядки с петуниями и бархатцами — вновь ломает его сердце. Нет! Прочь эту слабость. Не рядом с Лестари. Она не должна видеть его трусливым и никчёмным... — Хочешь посмотреть, что я сделал с прудом? — Крис улыбается с такой непринуждённостью, что впору самому и поверить. По лениво-сизой воде скользят насекомые. Путаются среди кувшинок. Лестари берёт Криса за руку. — Как чудесно, — она вдыхает воздух полной грудью и поворачивается к мужу. — Мне здесь нравится. Крис мягко сжимает её пальцы. Сплошные кости. — Мне тоже. — Я бы хотела, чтобы мы провели здесь всю жизнь. Крис хмурится, пока Лестари не видит. — Как и я, — его голос хромой, но к счастью, она ничего не замечает. Крис поправляет шаль, сползшую с плеч Лестари. Ему хорошо известно, что они сейчас обменялись чем-то более важным. И от этого в груди становится мокро.

*

Август начинается с ливней. Они шелестят, мучая сад, и грохочут скатываясь по водостоку. Крис просыпается от недовольного грохота. Клацает молния, и комната кажется чужой. Затем вновь следует гром. Крис вздрагивает, понимая, что не чувствует привычных копошений — Лестари всегда спала очень чутко. Он переворачивается, и от сердца отлегает. Место рядом пустует. «Наверное, она в ванной», — успокаивает себя Крис. Но всё равно поднимается из постели. В ванной никого нет. Тревожное чувство, завязавшееся в груди, улетает, когда из темноты дома раздаётся танец клавишных. Музыка вытесняет шум ливня, успокаивает рычание грома, и словно — в это легко поверить — побеждает саму смерть. Лестари не смотрит на ноты, её глаза закрыты, она напоминает древнюю ведьму, что заглядывает в чужие судьбы. Крис бесшумно заходит в гостиную и садится на подлокотник софы. На тело набегает дрожь. Словно он вышел под ливень, промок, и его тут же всего обдало сухим и горячим ветром пустыни. Крис никогда не слышал ничего подобного. Чёрные волосы Лестари струятся как китайский шёлк. Обглоданные временем и болезнью пальцы прытко скачут по клавишам. Вспышка молнии превращает Лестари в призрак. Всего на секунду, но Крис успевает содрогнуться. Последняя нота ускользает бабочкой в тишину. Дробь дождя молотит по карнизу. Крис поднимается, подходит к замершей в задумчивости Лестари и опускается рядом с ней на банкетку. — Это было прекрасно, — он шепчет. Лестари поворачивает к нему голову. Её глаза блестят. Два крупных намокших под дождём оникса. — Потому что я написала это про тебя, jiwaku. Она обхватывает его ладонь и подносит к губам. — У меня нет слов. Ты... Удивительная, знаешь, да? — Знаю, — Лестари усмехается. — На самом деле я рада, что это случилось. — Что? Что случилось? — Онкология. Страшное слово впервые нарушает тишину этого дома. Из уст Лестари звучит не как болезнь, а песнь. — Зачем ты так говоришь? — Потому что это должно было случиться, я постарела, Крис, — она жмёт острым плечом. — Ты, наверное, не замечаешь толком, какая я старушенция. Но пусть я умру от болезни, чем стану совсем развалиной. — Ты не поним... Лестари впервые, первый раз за всё их знакомство, перебивает его: — Я прекрасно понимаю, о чём говорю. Ты не знаешь, каково это, когда ты находишь на своём лице всё больше морщин и пятен, тебя мучают боли в пояснице... Ты старше меня, но вселенная избавила тебя от старости. Крис думает, что хотел бы состариться вместе с ней. Поседеть, облысеть, начать забывать имена, путаться в числах... Лестари улыбается так, словно видит его мысли. — Нет ничего унизительнее, чем старческая деменция. Я читала об этом. Я хочу умереть с памятью о тебе, и не на обгаженных простынях. Человек должен жить, а не существовать. Она касается лица Криса, собирая кончиками пальцев слёзы. Яркая стремительная боль селится в сердце. А оно солёное и жалкое. Чудовищно жалкое. — Я не хочу, — бормочет он. — Так не должно быть. Лестари качает головой, затем невинно целует его в щёку. Губы у неё как ледышки. — Я люблю тебя, — говорит Лестари спокойно и тихо. Как в первый раз, в их маленькой квартире в центре Лондона. Кухню заливало лимонным солнцем. Она слизала стёкшийся по пальцу джем и улыбнулась, глядя как Крис добавляет в кофе сахар, хотя заявлял, что завяжет с этим. На второй ложке Лестари будничным тоном бросила признание. — Я люблю тебя, — повторяет она. Крис никогда не замечал раньше, каким бесцветным стал её голос. Ночь медленно тает, избитая дождём. Если посмотреть в окно, то можно увидеть как гнутся к земле бутоны лилий, потяжелевшие от воды. Крис опускает голову, в носу становится горячо и противно, а во рту горчит от соли. И на самом деле хочется выть. Но Крис лишь втягивает Лестари в объятия, не обращая внимания на болезненную жёсткость её исхудавшего тела. Ливень давно закончился.

*

Двадцать пятого августа её не станет. Не стало. Крис позже случайно узнает, что имя Лестари означает «вечное, незыблемое» и истерично захохочет. В халате на голое тело, с её деревянными бусами на шее (они пахнут её масляными духами) Крис выйдет с пыльной бутылью портвейна в сад. Лето закончится через час. У Криса ничего кроме вечности больше нет. Человек должен жить, а не существовать. Крис допивает вино, сидя на скрипящей качели, и раскрывает книгу. Самую любимую книгу Лестари. Он представляет, что она рядом, голову положила на его плечо и сопит во сне — и начинает читать. — Если вы не знаете, что значит выйти на пенсию, то представьте, что когда-нибудь вы сможете делать всё, что пожелаете, нужно только стать достаточно старым... На его голос слетаются светлячки.