Cava

      Каждую первую субботу месяца в таверне Ламбада собирается весьма примечательная компания, состоящая из секретаря Академии, генерала махаматры, главы лесного патруля и лучшего архитектора современности.       Этот живописный квартет пьет, точно бывалые моряки, и судачит обо всем на свете, точно базарные бабки, а прикрывает всю эту вакханалию игрой в карты.       — Ваш заказ, — бормочет, краснея, новенькая официантка, и ставит перед секретарем — исполняющим обязанности верховного мудреца, вообще-то! — академии бокал игристого вина. Мужчина, не глядя, кивает ей, и сразу делает пробный глоток.       — Кава в этот раз просто превосходна, — мимоходом замечает аль-Хайтам, и Кавех, в этот момент пытающийся посмотреть свои карты, тотчас роняет всю колоду.       Тигнари улыбается.       — Без тебя игра шла быстрее, — сообщает он аль-Хайтаму. Тот молча кивает, занятый, по большей части, принесенным ему вином. — Кавеха и так отвлечь раз плюнуть, а тут ты со своими… комментариями.       Сайно бурчит под нос что-то невнятное и меняет четыре из пяти карт в своей руке. Ему фатально не везет уже много-много встреч подряд.       — Не говори ерунду, — недовольно тянет Кавех, шаря рукой под столом в поисках последней упавшей карты, и случайно задевает ногу аль-Хайтама.       Тот совершенно игнорирует прикосновение, и Кавех, собиравшийся ввернуть очередную колкость, обиженно замолкает. По-хорошему бы радоваться, что обошлось без неловкости, но Кавеха отсутствие реакции почему-то злит.       Хотя сюрприз ли это, что аль-Хайтам — бесчувственная скотина?       Тигнари посмеивается и ловко бросает кости. Сайно при виде четырех универсальных элементов скисает окончательно и кладет карты на стол. Вместо них он берет в руки свою чашу, салютует ей друзьям и залпом допивает вино до конца.       Кавех, все еще немного обиженный, следует его примеру, добиваясь, наконец, результата — аль-Хайтам прищелкивает языком и деланно-тяжко вздыхает.       — Я не потащу тебя домой, если опять напьешься. Останешься дрыхнуть под столом.       Он обещает это каждый чертов раз, когда они собираются.       Кавех каждый раз просыпается в своей постели.       — Зануда, — бубнит он себе под нос, а потом вскидывает голову и, ухмыляясь, спрашивает, — слабо придумать что-нибудь новое? Академический сухарь, идейный импотент, вот ты кто!       Тигнари давится вином и громко кашляет, а перепугавшийся Сайно принимается хлопать его по спине, но ни Кавех, ни тем более аль-Хайтам этого не замечают.       Кавех смотрит на своего соседа с вызовом, а тот улыбается одними уголками губ и переспрашивает:       — Импотент?       Кавех сглатывает. Эта улыбка аль-Хайтама ему хорошо знакома, как, впрочем, и главное правило его мимики — чем больше на лице мужчины самодовольства или скуки, тем больше проблем грозит тому, кто попадется под руку.       Аль-Хайтам не выглядит скучающим, но вот самодовольство… В голове у Кавеха мелькает малодушная мысль, что ночевать под столом в таверне не так уж и плохо.       К их столику снова подходит официантка, и Хайтам, с лица которого не сходит эта бесстыжая улыбка-усмешка, поднимает на нее взгляд и мягким голосом просит принести им еще «этой изумительной кавы».       У девушки от его взгляда, кажется, подкашиваются коленки. Кавех — совсем немножко — может ее понять.       Кавех с трудом удерживается, чтобы не начать скрипеть зубами. Нет, он всегда знал, что его (не) друг — порядочная сволочь, пускающая в ход любые козыри, но это…       Это похоже на плевок, на предательство.       Глупо, думает Кавех. Глупо чувствовать себя преданным, если предателю на тебя изначально плевать. Если предатель даже не знает и не догадывается, что дело не в очередном раунде их пикировок.       Кавех просто-напросто устал.       Отчаялся, если честно.       Влюбился, если уж откровенничать до конца.       Но Хайтам об этом не услышит ни слова. Не потому, что Кавех боится невзаимности — он совсем не глуп, а бояться неизбежного — проявление глупости.       Кавех просто не видит в признании смысла.       Аль-Хайтаму, со всей его пресловутой гениальностью, в жизни не понять такой концепции, как любовь. Для него существуют выгода, наука и скука. Ради первой он работает, ради второй — живет, а ради третьей — бесит Кавеха.       Кавех с удовольствием бесит его в ответ — настолько же сильно, насколько и любит. Настолько же сильно, насколько хотел бы забыть его и никогда-никогда больше не видеть.       Но он все еще по уши в долгах, и с каждым бокалом — ну какая ж, блядь, ирония, кавы — только сильнее затягивает на своей шее удавку. И он, может, и нашёл бы способ покрыть все долги и съехать, но он не хочет искать.       Вместо этого он допивает до дна очередной бокал, заботливо кем-то наполненный.       Его кто-то легонько пинает под столом, выводя из раздумий.       — Кавех? Все нормально? — обеспокоенно спрашивает Тигнари, игнорируя спорящих о чем-то Хайтама и Сайно.       — Я тоже молодой и игристый, — бормочет Кавех, не слыша вопроса. — Так какого хуя я не изумительный?       Спорщики затихают ровно в этот момент, и вопрос Кавеха повисает в воцарившейся тишине. Хайтам молча выпрямляется на стуле, после чего поднимается с места и выразительно смотрит на Кавеха. Тот растерянно моргает — в рубиновых глазах плещется вопрос.       — Ты пьян, — констатирует аль-Хайтам не то чтобы раздраженно, но между строчек отчетливо слышится «снова». — Нам пора домой.       — Не пьян, — возражает он слишком быстро для трезвого.       Тигнари и Сайно обмениваются красноречивыми взглядами. Эту картину они видели уже не один раз, и в ней нет ничего нового.       — Хорошо, — удивительно спокойно произносит Хайтам, и тут уже на него устремляется не одна пара удивленных глаз, а целых три. — Я пьян. Перебрал с кавой. Нам пора домой, — повторяет он с нажимом, и на этот раз его сосед послушно поднимается и позволяет увести себя из таверны.       До дома они идут молча — у Кавеха все силы уходят на то, чтобы идти более-менее прямо. Аль-Хайтам фыркает каждый раз, когда его сосед спотыкается о собственную ногу, но почему-то не комментирует — словно он погружен в раздумья.       Этой неожиданной передышкой от насмешек Кавех наслаждается до самого порога своей спальни.       — Ты настоящая заноза, Кавех, — говорит Хайтам чуть насмешливо и очень устало, — но это не значит, что ты не изумительный. Доброй ночи.       Будь Кавех трезв, он бы после этих слов ни за что не уснул.       Будь Кавех трезв, Хайтам бы их ему ни за что не сказал.