Тень фамильного дерева

Когда рушится привычный мир,

когда верность становится тяжестью,

когда надежда — это шепот на грани слуха,

остается только одно: сделать свой выбор.

«Деревья растут вверх, но тени их ползут к земле…»

Самый жаркий день июля тысяча девятьсот девяносто седьмого года уступил место ночи. Ушедшее за горизонт светило, впрочем, не забрало прогретый воздух — он все так же не давал покоя. Каменные коридоры замершего Мэнора казались бесконечным лабиринтом. Вместо привычной прохлады и спокойствия родных стен Люциус Малфой чувствовал разрастающийся внутри грудины страх — удушливое пространство словно загоняло его в угол. Каменные стены, десятилетиями хранившие его гордость, теперь смыкались вокруг, как ловушка. Вокруг все было знакомо: за массивными дверьми скрывались десятки гостевых комнат, каменный пол и чуть шершавые стены с семейными портретами, высокие колонны зала, покрытые коврами лестницы, а за стенами, под ночным небом, застыл мрачный сад  — все от железных ворот до пиков башен Мэнора было таким родным, но таким чужим, словно всегда принадлежало совсем другому Люциусу. Малфой-старший никогда бы не признал этого вслух, но этот год выдался тяжелым. Азкабан что-то в нем сломал. А может вина лежала не на магической тюрьме, а на том, что дом его стал чужим пристанищем, а сам он — не более чем слугой. Порой, идя по коридорам, спускаясь по лестницам и даже лежа в своей собственной кровати, он не мог совладать с паникой. В худшие из таких моментов он оседал на пол, хрипел, в попытках наполнить непослушные легкие воздухом, и лишь молил Мерлина, чтобы сердце перестало рваться из груди. Все иллюзии величия испарились. Из славного великого Малфоя — приближенного «величайшего» всех времен — Люциус превратился лишь в слабое подобие прежнего человека. Белоснежная кожа подчеркивала впалые черты лица, щетина резала образ, волосы поредели, осели на плечи растрепанными прядями. Чуть сгорбленные плечи, отрывистые быстрые кивки… По своему собственному дому Люциус передвигался перебежками, опасаясь темного времени суток. Никогда ранее он не был знаком с таким недугом — темнота была ему верным боевым товарищем, другом и второй сущностью. Теперь же она таила в себе угрозу. Не будь его отец мертв, обязательно оценил бы иронию новообретенного страха — высмеял бы все легкие в попытке показать сыну его ущербность. «Пожиратель Смерти... могущественный черный волшебник боится ночи в своем собственном поместье. Посмешище!» — так и слышалось на задворках сознания голосом старика Абраксаса. Сейчас же после очередного провала на задание, где палочка Люциуса подвела Темного Лорда, Малфой знал — наказания не избежать. Люциус хотел лишь одного — спасти жену и сына. Но отчаяние, отравляющее его, смешивалось с фальшивой надеждой на то, что вот-вот он сможет оказаться достаточно полезным, чтобы снова стать важным для Темного Лорда. Эта гремучая смесь не оставляла ему ни шанса. Даже сквозь гул собственных мыслей Люциус краем уха уловил шорох. Сердце его глухо сорвалось вниз. За спиной точно кто-то был. Стоило довериться крику инстинкта — сорваться с места и бежать — дать себе время, чтобы встретить врага лицом к лицу. Но даже теперь, когда от былого самоуважения не осталось и следа, Люциус не мог допустить такой унизительной слабости. Не перед ними. — Кто здесь? — голос, обычно нарочито бархатистый, сорвался на хрип. Но спина оставалась прямой, несмотря на спазм в горле. Малфой метался взглядом по коридору впереди, силясь найти отражение хоть в каком-либо предмете. Темнота же лишь звонко смеялась — предательница. — Угадай с трех раз, — прозвучало в ответ басом. Малфой дернулся к карману мантии, к палочке, но успел лишь коснуться пальцами ровной поверхности отнюдь не привычного деревца, когда заклятие поразило его между лопаток, и заветное оружие покатилось прочь. Пожиратели всегда начинали пытки с Круцио. Он рухнул на колени, зубы сомкнулись так сильно, что челюсть казалось затрещала. Ни звука. Ни единого стона. Это он переживет. Надо лишь дотянуться до палочки, которую он получил взамен своей... Боль. Круциатус скручивал суставы, выворачивал нервы наизнанку. Он знал этот ритуал: сначала боль, потом унижение. И так целую вечность — снова и снова, и снова. В промежутке между волнами агонии сознание уловило резкий хруст — как будто где-то в паре шагов от него сломали ветку. Ветку дерева или волшебную палочку. Даже, когда заклятье прекратило свое действие, Люциус не почувствовал облегчения. Тяжелое «поломанное» тело отказывалось держаться. Но пытка не была закончена. На этот раз что-то острое полоснуло его, раскрывая кровоточащие рты ран в самым неожиданных местах. Одежда моментально намокла и прилипла к коже. Сжимать челюсти больше просто не было сил.

***

— Я убью его! — за закрытой дверью молодого хозяина Мэнора раздался глухой звук, который повторился с нарастающей мощью. Малфой-младший переступил порог своей идеальной комнаты, где каждая деталь была на своем месте, и не сумел сдержать себя. Все вокруг него менялось так стремительно, а какая-то глупая чернильница стояла на том же месте, где и была последние десять лет. Драко она была не нужна. Ничего из этого ему было не нужно. Движимый незнакомым ему порывом, он принялся резкими рывками сшибать с поверхностей вещи, валить на пол ту мебель, что мог сдвинуть с места, срывать все, что попадалось на пути. Разрушение не принесло успокоения. Малфой уперся руками в столешницу, все его тело мелко трясло от напряжения и гнева, — Я убью его, — повторил он вновь тише. Не замечая боли, светловолосый парень царапал ногтями поверхность стола, ломая пластины. Буря внутри не утихала, она просто переросла во что-то осязаемое — обещание, что пропиталось тяжестью его отчаянья, намертво замерло в воздухе. Он знал, что не способен воплотить угрозу в жизнь и от этого злился на себя и ситуацию только сильнее. — Чертовы Лестрейнджи, — парень еще раз, для верности, ударил по столу руками — повалить его сил уже не хватало. Все тело ныло, словно после долгого полета на метле, ладони были испачканы мазками крови. Перед глазами намертво повисла картина собрания Пожирателей: Приложенное письмо Нарциссы было написано на ее фирменном пергаменте со знаками Малфоев — тонкий намек, что даже в спешке она соблюдала формальности. Строчки гласили: «Состояние мужа после ранения на задание требует срочного вмешательства. Отправляемся к Хирону в Швейцарию — его знания древних проклятий незаменимы. Все поместье в Вашем распоряжения, мой Темный Лорд, Драко окажет Вам всю посильную ему помощь». Подобная формальность, доложенная им на собрании Пожирателей, была не убедительна, красные зрачки Темного Лорда сузились, пока он слушал Драко, но на дне плескалось ехидство маленькой победы. Вместо гнева по лицу поползла маслянистая улыбка — он наслаждался этим спектаклем, а открытые усмешки Рабастана и Рудольфуса лишь утверждали внутри Драко отвращение. «Как трогательна ваша семейная забота, — прошипел он, намеренно растягивая слова. — Надеюсь, мастер Хирон... справится». Ударение на последнем слове было многозначительным — не пожелание, а угроза. Очередная. Он знал, но ничего не собирался делать, он выжил из когда-то великого рода Малфоев все, что ему требовалось и выкинул на растерзание новым "врагам". Драко больше не мог держать на себе маску непричастности. Не мог смотреть в змеиные глаза Темному Лорду и приклонять голову, принимая фальшивые сожаления. Малфой-младший был по горло сыт обещаниями о власти, унижениями отца; сломлен своей беспомощностью. Он так старался стать достойным, так старался стать Малфоем, что совсем потерял себя. Он убил Дамблдора в погоне за величием, и одна лишь мысль об этом дробила в нем кости лучше любого заклятия. Драко Малфой был совсем не тем, кем хотел казаться все это время. Он не его отец, лишь жалкое подобие того мужчины, что был знаком ему с самого детства. Хотя теперь и от того совсем ничего не осталось. А в голове раз за разом одни и те же слова: «Я могу тебе помочь, Драко!». Убивать и грозиться убить — это слишком разные вещи. Малфой младший не хотел убивать, он просто жадно нуждался в признание и уважение, он хотел быть любимым, а получалось только разочаровывать и разочаровываться. Осознание посетило его лишь перед лицом настоящего насилия, когда ноша главы семьи оказалась слишком тяжелой для его плеч. Парень оттолкнулся от стола, сделал до боли глубокий вдох и обернулся, чтобы встретится лицом к лицу с тем бедламом, что он устроил. Комната была в руинах: пол покрыт обломками, мантиями, пергаментом и стеклом. Порванный балдахин у подножия кровати, сдвинутый столик, шкаф на одной петле. Виновница неожиданной вспышки гнева — чернильница — лежала чуть поодаль с расколотым боком, собирая под собой темную лужу. Вокруг был такой же беспорядок, как и в его собственной голове. Он утопал в мыслях, которые роились, жужжали и не давали покоя. Когда вообще он в последний раз чувствовал себя в безопасности? Когда не хотел казаться, а просто был? Годами, он винил во всем свою школу и глупого Поттера с его святейшим покровителем Дамблдором. Они были для него символом развалившейся жизни; символом его неудач. Ему хотелось верить, что убери он их из этой цепи, и все встало бы на свои места. Но он себя обманывал. Ох, как же он себя обманывал. Ни Хогвартс, ни Поттер, ни Дамблдор не были причиной происходящего. «Я могу тебе помочь, Драко! Перейди на правильную сторону, Драко, и мы спрячем тебя лучше, чем ты можешь себе представить. Более того, я могу послать членов Ордена к твоей матери сегодня вечером, чтобы так же спрятать ее. Твой отец на данный момент в безопасности в Азкабане… когда придет время, мы сможем защитить и его… перейди на правильную сторону, Драко… ты не убийца…» Как же он скучал по первым курсам школы, на которых все его проблемы заканчивались на глупом рейтинге лучших учеников, в котором заносчивая Грейнджер вечно его опережала, и в угрозе жизни от падения с метлы, в попытках догнать Поттера на его развалюхе. Какой абсурд. Сейчас бы он предпочел направить свой Нимбус прямиком в землю с максимальной высоты, лишь бы избавить себя от всех унижений, что ждут его дальше. У него не было выхода — его загнали в самый дальний, темный угол, словно жалкую крысу. — Мерлин, — Драко произнес это и истерично расхохотался, сам от себя такого не ожидая. Соленые дорожки слез разжигали кожу, а он все смеялся и смеялся. Малфою-младшему отчаянно нужно было покровительство, сейчас, но, что более важно, покровительство нужно было его отцу и матери. Драко же был готов пожертвовать многим ради защиты своей семьи — единственного оплота счастья. Светловолосый со всего маху ударил кулаком прямиком по деревянной колонне кровати, тут же, поморщившись от боли, тихо всхлипнул. Тогда в ночной тьме, на башне, под прицелом голубых глаз он был прав — он зашел слишком далеко. Больше медлить было нельзя. Даже если это — его главная ошибка, он примет ее. Ради семьи. Драко вызвал домовика, потребовал новый пергамент и чернила — как накануне, когда заставил мать написать письмо. Рука мелко дрожала, а ладонь оставляла на пергаменте еле заметные разводы крови. Малфою не было никакого дела до того, насколько аккуратно выглядело письмо, насколько ровным был его почерк. Стоило бы подумать об уважение, когда просишь помощи, но он не станет давать надежду на то, что приползет к ним на коленях. Когда письмо было закончено, Драко замер, не силясь перечитать слова, которым было суждено разделить его мир на очередное клишированное «до» и «после». Филин приземлился на окно сразу, будто только и ждал, когда его позовут. Молодой волшебник задумчиво протянул руку к гладким перьям идеальной птицы — ровно такой же как весь этот бездушный каменный дом, носящий их фамилию. Птица взглянула с подозрением — будто и она сомневалась в его рассудке. — Найди Гарри Поттера и как можно скорее, — настоятельно произнес парень и выпустил черную птицу в ночь.

Гарри,

Ты знаешь, кто я.

Встретимся 28го в полдень. Дырявый Котел. Тебе стоит меня выслушать.

P.S. Желаю, чтобы чужие недобрые взгляды не могли заметить тебя на твоем пути.

Д.М.