цветки ипомеи

      Дрожащими руками Аято облокачивался на белоснежную раковину, его трясло, а в перед глазами мелькали какие-то разноцветные силуэты. Каждая попытка откашляться отдавалась неимоверной болью в груди, казалось, что лёгкие сейчас просто вывернутся наизнанку. Он дрогнул ещё пару раз, и на светлой поверхности появилось несколько темно-красных капель. Затем лепесток, и ещё один.       С каждым разом из его рта вываливалось все большее количество лепестков, изредка целых бутонов. Это были цветки ипомеи – такие чисто белые, иногда слегка отдававшие фиолетовым оттенком. Это казалось чем-то ироничным, ведь та на языке цветов означала глубокую привязанность и безответную любовь.

***

      Они познакомились совсем глупо, неожиданно, но Аято все ещё помнит, как увидев Сашу, такого тихого и совсем забитого, он поклялся себе его спасти. В нем не было ничего особенного, его тусклые зелёные глаза отчаянно блестели в свете люминесцентных ламп, пока он пытался перестать шмыгать носом и остановить подступающие слёзы. Он слегка вздрогнул, когда парень зашёл, тут же отвёл взгляд куда-то на стену, стараясь не привлекать внимания и продолжал тяжело дышать.       Аято медленно гладил его по волосам, пока Саша сжимал трясущимися руками его ярко-фиолетовую толстовку. Он пытался выдавить из себя хоть какие-то слова поддержки, впервые за некоторое время ощутив искреннее сочувствие к кому-то. Эверласт говорил, обещал, что поможет ему уйти от отца, что защитит, пусть и не мог точно этого гарантировать; он хотел, чтобы Саша наконец перестал плакать.

***

      Хватался за любую возможность побыть с ним наедине, Аято любил держать его за руку, когда Саша волновался. Он не первый раз поддерживает кого-то, не первый раз помогает выбраться кому-то из проблем, но он впервые по-настоящему чувствует что-то среди отчаянных попыток игнорировать свои собственные чувства. Он никогда не рассказывал своим друзьям о своих переживаниях, никогда не утыкался носом кому-то в плечо в попытках успокоиться. Считал ли он кого-то из них действительно друзьями?       А с Сашей все было иначе, ему хотелось рассказать, попросить поддержки и найти утешения в руках друга. Астрагейт смотрел на него с такой теплотой, и Аято хотелось раствориться в его объятиях. Каждый раз в груди появлялось то самое щемящее чувство, как будто ты увидел что-то настолько хорошее и приятное, что твой мозг просто не понимает, как с этим быть.       И Аято хотел, пытался стать для него одним единственным, отгораживал его от давно влюбленной Марики, тратил все свое свободное время, лишь бы Саша смотрел только на него. И он снова погряз в пучине своих собственных мыслей, такое отношение казалось до ужаса неправильным, но Аято не мог ничего с собой поделать; он ревновал, тихо и незаметно, и было неожиданно больно от осознания, что Саша совсем не был против этого. Он продолжал видеть в Аято прекрасного человека, говорил, что доверяет, что он самый лучший человек в его жизни.       Аято осознавал, что безнадёжно влюблен в своего лучшего друга, но ему было противно от самого себя, от своих собственнических мыслей. Рано или поздно он просто потеряет интерес, и он не хотел делать Саше больно, не хотел снова видеть слёзы на его чудесных глазах. Это осознание пришло с первым лепестком.

***

      Звёзды ночью были такими красивыми, они рассыпались по всему небу, превращались в созвездия. Саша любил звёзды, а Аято любил его. Он прижимал колени к груди, пытался сдерживать подступающий приступ кашля, получая от Саши удивлённое "что случилось?". Улыбался, отвечая, что просто не очень хорошо себя чувствует и снова просил рассказать что-нибудь.       Город потихоньку рушился, люди продолжали исчезать, и Аято было страшно. Действительно страшно, впервые за долгое время притворного безразличия ко всему живому. Он осторожно клал голову другу на плечо, слушая его тихие разговоры; надеялся, что эта ночь продлиться хотя бы на минуту дольше.

***

      Аято задыхался, не в силах даже подняться с пола; цветы около него давно перестали быть белыми. Кровь, кажется, была повсюду: на руках, на одежде, на светлом кафеле в ванной. Ему было больно, до слёз больно и страшно. Руки тряслись ещё сильнее, и каждое движение давалось с трудом. Аято хватался за дверную ручку, пытаясь подняться и снова опускался на колени, закашлявшись, цветы застревали в горле, не давая даже вздохнуть.       Когда портал закрывался, им нужно было бежать, спасаться, и Аято ни на секунду не отпускал руки своего друга. Он понимал, что возможно это один из последних моментов, когда он видит Сашу перед собой – такого прекрасного и любимого. Он оступается, соскальзывает и нечаянно отпускает руку; тело Аято с неимоверной несёт в сторону закрывающейся дыры в пространстве, и он видит перед собой испуганные глаза Саши.       Чувство облегчения, вызванное мыслью о том, что он не умрет корчась от боли где-то в цветах резко сменяется сожалением. Он только в последнюю секунду осознал, что своей смертью всё же сделает Саше больно.       Марика кладёт руку ему на плечо, но Саша все ещё не может осознать произошедшее; его руки трясутся, он готов тут же бросится вперёд за Аято, даже если портал уже закрыт. Он смотрит на свою руку и обнаруживает в ней маленький, совсем тонкий и хрупкий белый цветок.