Сохрани мою тень

А ещё, ты представляешь, Светка, меня чуть не сбил трамвай! Такой жёлтый-жёлтый, до ужаса яркий цвет для нашей дыры, но я всё равно не заметила его. Темно же было, хоть глаз выколи, а фонари, как обычно не работают ни черта! Ну а что? Мне Петька за два дня сказал, что в субботу в семь вечера у него сходка, конечно же, будут песни и гитара, вот и меня позвал. А меня мать задержала, чтоб её, ненавижу!!! Я из дома вылетела, как ошпаренная, бежала, куртку не застегнула, шарф намотала так, что было видно только брови, а шапку и вовсе где-то потеряла - походу, находу из кармана выпала. Ну и когда я бежала, шарф развязался, я на него наступила, и полетела носом в снег, и тут свет! Вспышка прям и гудок! Мерзкий такой писклявый звук, бррр. В общем, это трамвай был. И кончила бы я, как Берлиоз. Губу расквасила о наст, но это не страшно, не ссыкуй, Светка! Все у меня хорошо, я живучая. А к Петьке я все таки успела и даже сыграла "Рубеж". Им не понравилось - тоже мне ценители нашлись, сказали, что слишком трагично. Ха! А как ещё должно быть в Магадане? Тут же тоска одна. То ли дело твой Питер, Светка. Хотя, думаю, счастье моё было не в городе... А в тебе. Люблю - целую. Динка Кулаченко. Сурганова неслушающимися пальцами разжала листок, и тот, легонько планируя, опустился на столешницу. Ужас. Девушка схватилась ладонями за виски, тут же скользнула пальцами вниз и потёрла переносицу. Динька дурочка. Беспечная, как ребёнок, несмотря на 19 лет. Вот как так можно?! «Чуть не сбил трамвай» - так легко об этом говорит - зла не хватает. Светка невольно улыбнулась, маленькая зазноба. Скомкала конец письма, смущается. Девушка одними губами прошептала : - «Люблю целую»... И я тебя, Динька. И я тебя. С этим решительно надо что-то делать, а то совсем она себя загубит - пожевав губы, в пустоту комнаты ответила Света. - Поеду к ней. Завтра на вокзал, куплю билет и всё. Не могу уже без неё. Так хочется обнять, прижать и никогда больше не отпускать. Сурганова подняла взгляд на настенные часы и охнула, уже далеко за полночь, а если она хочет завтра перед институтом успеть на вокзал, то надо ложиться, а то спать осталось совсем ничего. Погасив свет, она поплелась к постели. *** - Света, доченька, а куда ты так рано? - Лия Давыдовна выглянула из своей комнаты, услышав какую-то возню на кухне. - А... Да так, мамулечка, просто будильник неправильно завела, не усну же снова, вот решила - прогуляюсь немного перед парами, проветрю голову. - Ну ладно. Не забудь варежки, а то опять будешь танцевать у крана с горячей водой. - Хорошо, мамуль. - нахлобучив шапку на макушку, Света лучисто улыбнулась и скрылась за дверью. *** Выйдя из здания вокзала, Сурганова тонкими, тут же покрасневшими от мороза пальчиками, прижала бледно-розовую бумажку к груди и прикусила губу. Завтра, уже завтра в ночью она будет у Диньки, точнее, послезавтра - поезд прибывает 14 ноября в 2:14. Все пары она отсидела, как на иголках, не могла дождаться момента, как побежит домой собирать вещи. Надо же обязательно взять варежки и шапку! Специально купила для Диньки на минувших выходных, увидела и не смогла пройти мимо. Ярко синие с маленькими меховыми помпончиками, словно специально для неё вязали. Вбежав в квартиру, Сурганова бросилась к комоду, вытащила черную дорожную сумку, раскрыла дверцы скрипучего старого шкафа и одним махом выгребла с полок все свои растянутые свитера и безразмерные штаны. Футболка? Та самая, в которой она была в их первую встречу, когда Ветка Суровцева привела Кулаченко к ней, чтобы показать питерского педиатра, поющего собственные песни, и когда в последний раз видела Диану. Света прильнула щекой с серой, чуть выцветшей ткани, словно надеясь уловить запах Динки, которая так крепко прижималась к ней, прощаясь на вокзале, при отъезде в Магадан. - Света? Сурганова дрогнула и обернулась. Перед ней с кухонным полотенцем на плече стояла Лия Давыдовна и буровила её удивленным взглядом. - Как это понимать? - Мамуль, я... Я в Магадан уезжаю, сегодня вечером поезд, но ты не переживай, я в институте академ оформила, все хорошо. - Куда ты едешь? В Магадан?! Света, доченька, но зачем тебе туда? - Я еду к Диане... Она... Она меня пригласила. - К ней?! Света, одумайся! Что ты творишь? Это же.. Это... Это... - Мамуль, я люблю тебя и понимаю твои переживания, но это мой выбор. Я люблю её! - последнюю фразу она сказала слишком эмоционально и даже чуть отшагнула назад от матери. - Любишь? Кого? Женщину?! Ей 19 лет, она малолетняя дура, которая выкинет тебя, как и твоя настоящая мать! - Что?... - слова вдруг выпали из карманов, а голос застрял где-то в горле. - Как настоящая мать? А ты? Я что, тебе не родная? Лия Давыдовна прикусила язык. - Мам?! - закричала Света, размазывая по лицу соленую влагу, противно жгущую глаза. Женщина стояла не шелохнувшись и лишь смотрела в одну точку. Сурганова схватила сумку и кинулась в коридор. Кое-как напялив на себя куртку, она выбежала из квартиры и, слетев по ступенькам лестницы, оказалась на шумной промозглой улице. От утреннего солнца не осталось и следа, всё небо затянуло тёмными тучами, а на плечи оседала мелкая морось. К Валерке. К нему. Тхай был её старым другом, сносившим все её слезы и переживания. Другом, который первым слышал её новые песни и стихи. Другом, который ещё в августе, когда Кулаченко уехала, понял, что Света когда-нибудь точно убежит за ней, это лишь дело времени. Сидя у него на кухне, подобрав под себя худые ноги, Светка самозабвенно ревела. Захлебываясь слезами, говорила о том, что не сможет больше без Дианы, о том, что не хочет жить с матерью, которая не принимает её выбор, и которая, как выяснилось, к тому же и не родная. Тхай понимал бесполезность слов, которые он сейчас мог бы сказать и поэтому лишь кивал и успокаивающе приобнимал Сурганову за плечи. - Светка, успокойся. Чего ты ревёшь, ну скажи мне?! - Динька-а-а-а... - зашлась плачем Сурганова и снова вытерла влажные от слез щеки. - Ну чего «Динька»? Ты же едешь к ней! Уже совсем скоро будешь в Магадане. Сурик, а ты вообще звонила ей, говорила, что приезжаешь? - Не-а... Я... Я хотела позвонить, когда вещи соберу, но... Но не успела-а-а... - Света уронила голову на руки и, уткнувшись носом в колючую ткань свитера, что-то неразборчиво промямлила. - Так, всё, бери себя в руки и звони своей Кулаченко, а то кто тебя встречать будет! - хмыкнул Тхай, кивая на телефон, стоящий в углу на тумбочке. Света провела ладошками по лицу, смахивая слезы, и набрала давно отпечатавшиеся в памяти цифры. Гудки тихонько стучали в висках, отмеряя секунды молчания с той стороны. Как вдруг очередной сигнал оборвался, и раздалась какая-то возня, а потом резкий, чуть сиплый голос едва не оглушил девушку : - Ало! Говорите! - Динь... Динька... - только и смогла выдавить Сурганова, понимая, что от одного голоса этой зазнобы ей становится трудно дышать. - Света? Светка!!!!! Ты чего звонишь? Что-то случилось?! Почему ты молчишь, кузнечик?! Боже, Света, говори же? - градом посыпались вопросы, а тон Кулаченко выдавал нескрываемый приступ паники. - Динь, все хорошо. Что ты испугалась? - Я люблю тебя. - вдруг чётко и ясно ответили на другом конце провода, и на несколько секунд воцарилась тишина. - Заяц мой маленький, Динка моя. Я тоже. Я тоже тебя очень люблю. - Я тебя больше! - выкрикнула Кулаченко и рассмеялась. В этой смешной, наивной реплике и проявлялось её совсем уж детское стремление показать, что она лучше всех, мол, посмотрите, какая я, что умею. - Дин, я приезжаю к тебе. Завтра... Ой, то есть... Ну поезд прибывает в 2 часа ночи 14 ноября. - Ко мне?... - не поверила девушка. - Да... Да... Ты не рада? - спросила Света вдруг севшим голосом, и уже готова была разреветься вновь, как услышала оглушающее : - Я? Я рада!! Светик, боже!!!! Ты приедешь? А надолго?! А как же твой мед? А мать? А деньги? А? А?!... - в этой маленькой девочке проглядывал отчаянный страх оказаться обманутой, и она боязливо относилась к людям, говорящим о её ценности. - Динь, я... - Сурганова всхлипнула, чувствуя, как в горле оседает комок. - Кузнечик, ты что, плачешь? Что случилось? - встрепенулась Диана. - Дин, всё, всё. Поезд в 2:14, я буду тебя ждать. Люблю... - прошептала девушка и повесила трубку. *** Ночь и утро Светка помнит плохо. Кое-как принимает свёртки со снедью, которые ей заботливо собрал Валерка - в горло после вчерашней ссоры с матерью ничего кроме чая не лезет. Обнимает его, прощаясь на прогорклом перроне. Он гладит её по макушке своей большой горячей ладонью и говорит, что все обязательно будет хорошо. Она ему верит. Ей отчаянно хочется верить. Стук колёс укачивает, а томик Бродского является для неё единственным спасением от вязких мыслей о матери и будущем. Что теперь будет? - этот вопрос глухим набатом звучит, проникая в каждую клеточку её тела. Но под вечер она доходит до страницы со стихотворением «Бабочка», и её губ тут же касается тень улыбки, а в глазах впервые за день мелькает свет, который так любят видеть в ней все вокруг. На едва пожелтевших страницах сборниках отчётливо виднеется размашистый почерк Дианы Кулаченко. Надпись гласит : «Ужасно длинное и нудное стихотворение, никогда не пойму его. Но люблю только из-за голоса Светки!» В их первую с Динькой встречу Вета, сидя на кухоньке Сургановой, заметила, что юная магаданская гитаристочка начала откровенно скучать, слушая рассказы о медицинском братстве, и предложила Светлане прочесть Бродского, чтобы удивить северную зазнобу, а скрипачка не нашла ничего лучше, чем прочесть свою любимую, но печальную «Бабочку». Стихотворение показалось Кулаченко таким огромным и неподъемным для заучивания, что она даже захлопала, привстав со стула, когда Света закончила декламацию. Потом, когда они жаркими днями валялись на старом диване в коммуналке, когда гоняли на велосипедах к Финскому, когда безудержно и грубо целовались в маленьких, богом забытых дворах, когда бегали по раскаленным от Питерского солнца крышам - Диана раз за разом просила прочесть ей «Бабочку». Она не любила поэзию и никогда до этого не слышала Бродского. Но теперь была абсолютно уверена, что в мире нет ни одного звука прекраснее, чем шёпот Светки Сургановой, которая шелестит страницами старых книг, выбирая подходящее стихотворение. *** Не замечает, как проваливается в сон, всё так же прижимая к себе томик Бродского, открытый на странице с Динкиным посланием. Будит её резкий и визгливый голос проводницы, оповещающий о прибытии через полчаса. Сургановой нечего делать эти тридцать минут. Она уснула в чем была. Вещи не раскладывала, собирать ей нечего. Чуть приоткрывает молнию на сумке, чтобы убрать книжку обратно, и натыкается рукой на что-то мягкое, вспоминает про подарок для Дианы. Варежки и шапку она достаёт как-то слишком медленно, словно не веря, что уже через считаные минуты увидит свою девочку. Меховые помпончики кажутся немного нелепыми и детскими, но Светке плевать, она знает - Диньке понравится. Поезд выплёвывает её и остальных пассажиров слишком быстро. Маленький, уснувший в ночи перрон наполняется шумом и людьми. Сурганова щурится, пытаясь понять, куда ей идти, выискивает глазами здание вокзала, но все ближайшие постройки одинаково маленькие, и совершенно не ясно, в какой из них зал ожидания. Злится на свою глупость, ведь даже не сказала Диньке, на какой вокзал приезжает... А сколько вообще вокзалов в Магадане? - внезапно волнами накатывает паника. Приехала в неизвестность? Идиотка. Тут со спины её жадно и дерзко сгребают в объятия, сжимая грудную клетку до невозможности дышать. Она пытается повернуться, вдруг обознались - со спины же не видно. - Девочка моя... Светка... - шепчет в шею до боли родной голос, и Сурганова резко разворачивается. - Динька! - её вмиг прорывает от боли разлуки, которая столько копилась в сердце, сгустком оседая повсюду. Она прижимает её к себе со всей силой, что есть в её худеньком, нескладном теле. Зарывается покрасневшими от мороза тоненькми пальчиками в непослушный ёжик волос и ужасается - такой холод, а Диана без шапки. Хочется накинуть капюшон, замотать её потеплее, но Светка не в силах разорвать кольцо рук. Дышит в её тёплую шею и дрожит, чувствуя подступающие слезы, гасит их в горле - нельзя, нельзя сейчас плакать, Динька подумает, что она совсем размазня. Кулаченко первая высвобождается из объятий и лезет к узким губам Сургановой. Робко, словно боясь отказа, прикасается своими влажными(опять облизывала на морозе!) и горячими к Светкиным и не спешит дальше. Пытается понять, почувствовать свою родную девочку, которую так боялась потерять в этих чёртовых расстояниях. - Светик, а ты замёрзла. Губы совсем ледышки! - серьёзно заключает девушка и хмурится. - Динька моя... - блаженно улыбается скрипачка, отчего пересохшие губы тут же трескаются, а на тоненьких трещинках проступают едва заметные капельки крови. Кулаченко тут же приближается к своей Светке и осторожно проходится языком по маленьким ранкам. - Всё. Теперь не так больно? - тихонько спрашивает Диана, сгребая в ледяные пальцы худенькие ладошки Светлячка. - Мне теперь никогда не будет больно... - шепчет Сурик куда-то ей в шею и опускает голову на плечо гитаристки. - Свет, пойдём домой. А то ты совсем замёрзнешь. - Динька, смотри, что у меня есть! - девушка радостно встряхивает головой и выуживает из кармана синюю шапку и такие же яркие варежки. - Это тебе... - смущённо тянет маленькие ладони, на которых лежит подарок. - Мне? Светка, боже, такие чудесные! Спасибо, кузнечик - Диана аккуратно целует её в лоб, задевая губами край шапки. Тут же хитро ухмыляется и, вцепившись зубами в вязаный атрибут одежды, нагло стягивает его на глаза Сургановой. А пока та пытается вернуть все как было(бесполезная затея, если ты закован в цепкие руки Дианы Кулаченко), гитаристка напористо целует её в губы. Светка теряется, и все слова выпадают из карманов. Её маленькая маленькая девочка. Её Динечка снова с ней. - Заяц, я так скучала... - сипит Сурик и врезается поцелуем в висок гитаристки. - Я... Я так хотела прижать тебя к себе, чтобы больше никогда не потерять в этих ненавистных городах. Почему ты так далеко? - Тшшшш, Светик. Сейчас же всё хорошо, я здесь, я рядом. Я тебя никуда не отпущу. - Динь, ты... Ты только будь рядом... Пожалуйста. - Светлячок мой, я всегда буду рядом, что бы ни произошло. Люблю тебя! - Кулаченко прижимается к худенькому телу Светки, утыкаясь носом в её шею. Сурганова прячется в ворохе родных объятий и шепчет : - Сохрани мою тень. Родная моя. Динка. Сохрани мою тень.