Понять и простить.

Санкт-петербург повидал очень много за свой долгий срок существования. Косте иногда казалось, что этот город повидал слишком много уже на его веку, что уж там говорить про всю богатейшую историю города на Неве. Прохладный осенний ветерок обдувал влажные от дождя улицы города, донося до майора полиции едкий запах мокрого асфальта и старой кожи его чёрной кожанки, доставшейся ему честным трудом в одной из десятков сыгранных им в молодости партий в шахматы. Сигарета у него в руках печально тлела, а дым улетучивался ввысь, к алому закату, разлившемуся на прежде сером от туч небосводе. День был невыносимо долгим, дождливым и промозглым, даже для Питера, города, где дожди стали культурным достоянием и музой для молодых и не всегда талантливых людей. Рабочий день наконец подошёл к концу, а перед Громом расстилался давным-давно знакомый и по-свойски уютный дворик и подъезд дома. Константину хотелось поскорее зайти в облезлый подъезд, выглянуть в маленькое окошко на одном из лестничных пролётов, чтобы выбросить докуренную сигарету и зайти домой, распахнуть дверь и поприветствовать своего сына, свою гордость усталой улыбкой, полной отцовской заботы и любви. Но ноющая боль в плече отдавалась где-то в глубинах души Грома, заставляя его окунуться в реальность, в его собственные воспоминания о недавней ночи, когда Гром смог поймать одного из преступных гениев Санкт-Петербурга — Анубиса. Но цена этого благого дела была слишком дорога, Костя был вынужден выстрелить в своего товарища, в несуразного, забавного и полоумного друга, Юру. Конечно, Костя делал это лишь из благих побуждений, впрочем, так он делал всегда. Но это казалось настоящим предательством, ровно до того момента, как ответная пуля оказалась в плече Грома. Дальше воспоминания майора были подпорчены болевым шоком, громкие голоса опер-группы, испуганное лицо Игоря, стоящего в стороне в совершенном ступоре и гулкий шум в ушах, смешались с другими, создавая собой настоящую какофонию. Что случилось после, можно описать одним ёмким и коротким словом — сумбур. Костя отделался пулевым ранением, а Юре пришлось пару дней пролежать в стационаре с осколочным. Кто же знал, что всё обернётся именно так? Константин Гром точно не был готов к этому. А больше всего он был не готов узнать спустя неделю, что его собственный сын, видивший всё эти ужасы своими собственными глазами, позвал Смирнова к ним домой, чтобы «взрослые наконец выяснили отношения между собой. " Смех, да и только. Но Косте совсем не было смешно. Было больно, грустно, печально, злостно, но совсем не смешно и не радостно. Где-то далеко, в самых тайных местечках в душе Кости всё ещё теплилась надежда на что-то хорошее, опрометчивая и глупая. Мужчина медленно переступил с последней ступеньки, оказавшись прямо перед собственной дверью. Всё здесь казалось чужим, незнакомым и опасным. Все внутренние датчики опасности майора зашкаливали, твердили огромным красным шрифтом, что Грому нужно убраться, отойти от двери и отправиться в отдел, провести ночь за бумажками и беседами с Федей Прокопенко. Но Костя пересилил свой страх, как и всегда, он не был готов мириться со своим ужасом. На удивление, никто не убил его прямо на входе, никто не кинул ничего в его сторону и даже не послышалось не единой мерзкой колкости. Грома встретил шум телевизора и запах готовящаяся еды, от которого голодный желудок Кости уже начинал сдавать позиции. — Игорёк, ты дома? — повысив голос спросил Константин, снимая с ног грязную и хлюпающую от влаги обувь. Следом на старую металлическую вешалку отправилась протертая кожанка. — Мы на кухне, пап! — послышался звонкий пацанячий голос из глубины просторной квартиры. «Мы» Отдалось жгучей болью в груди. Сомнений, что Игорёк подразумевал под этим словом не было. Только теперь, когда до этой самой кухни оставалось всего пару шагов, тело Кости словно налилось свинцом, стало тяжёлым и неподвижным. Ноги едва перемещались по полу, сердце бешено колотилось в груди. Он опустил глаза в пол, а когда поднял, его сердце замерло. Его встретил пронзительный, острый, словно бандитский нож взгляд Юры. Голубые глаза смотрели на Грома с тоской, с тяжёлым сожалением, с которым на Костю не смотрели уже очень-очень давно. Наверное, последний такой взгляд Костя видел в тот самый день, когда он остался один, молодой парень с ребёнком на руках. Что тут сказать, жизнь не щадила Грома, сколько горя он бы не пережил в своей жизни. — Ты это, — прервал тишину Смирнов в своей обычной, бытовой манере, — не стой в проходе, как не свой. — Юра легко улыбнулся, помешивая горячий чай в кружке, которую ему достал Игорёк, с самой верхней полки, новехонькую, самую кашерную. А Костя наконец вышел из транса с тяжким придыханием. Он двинулся с места и сел за стол, прямо напротив коллеги. Гром не произнёс ни слова, Юра отвечал тем же, словно вынуждая Костю вымолвить хоть слово. — Пап, Дядь Юр, меня Игнат позвал, — негромко начал Игорь, — нам новый картридж подогнали ребята с нашего двора, мы поиграть хотели… — мальчишка явно чувствовал себя лишним в этом взрослом разговоре, — короче, я пойду на улицу, прогуляюсь. — закончил паренёк, вставая из-за стола и убегая в зал, чтобы взять свою яркую куртку и умчать прочь из этой квартиры, оставить взрослых наедине, вместе с их взрослыми проблемами. — Игорёк, стой, ты ж…! — Начал было возмущаться Гром старший, когда на середине его строгой речи входная дверь громко хлопнула, оповещая Костю о том, что он остался наедине с Юрой. Этот день всё больше походил на страшный сон. — Пусть пацан погуляет, — негромко начал Юра, устремив свой печальный взгляд в свою кружку, доверху залитую горьким чёрным чаем, — я ж это, поговорить с тобой хотел всё равно. — наконец перешёл к сути Смирнов. — Да, нам бы не помешала профилактическая беседа, Юрий. — выдавив из себя смешок, Гром Почувствовал, как сильно во рту загорчило и захотелось курить. — Кость, я ведь под наркотой был, — Юра уже было начал оправдываться, чтобы снова, по своей старой доброй привычке, перевести всё стрелки на собеседника, но тут же осёкся, — не, Кость, ты это… Прости меня, что я не послушал тебя. — угрюмо пробубнил шатен, стукая ногой по полу и не осмеливаясь поднять глаза вверх, не осмеливаясь заглянуть в глаза Кости, боясь увидеть в них гнев и отвращение к такому дрянному другу, как Юра Смирнов, бестолковый тщеславный полицейский из Питера. Костя ощущал, как начинает терять самообладание. Напускная строгость расстаяла от этих печальных голубых глаз. " Ну подлиза, ей-богу! «, твердил себе Гром, пытаясь убедить себя, что Юра не заслуживает прощения за то, что произошло в тот день. Но он так не мог, выдержка Константина Грома дала слабину. Гром неторопливо поднялся с ветхого деревянного стула и подошёл к Юре, опустив свою ладонь на его плечо. Смирнов дёрнулся, ожидая получить серьёзных люлей от майора, но очень удивился, когда понял, что это был жест заботы. От Кости — мать его — Грома. Того человека, чьи методы допроса были больше похожи на средневековые пытки. — Дурак ты, Юр, самый настоящий. — произнёс Костя с глупой улыбке на лице. Глупой и такой тёплой, домашней и заботливой. Смирнов не мог отвести взгляда от этого заботливого Константина Грома. — Мы оба оплошали в тот день, Юра, я зла не держу. — честно признался майор, глядя прямо в глаза Смирнова