Контраст в водовороте звезд

— Здесь нелегко найти нужную дорогу, верно? — произносит Моракс, когда они в третий раз оказываются на той же самой поляне. — О, — смеется Аякс, — на самом деле, все предельно просто. Хочешь пойти на восток — иди в ту сторону, где быстрее темнеет. Хочешь спуститься к реке — держи курс наверх, в гору. Хочешь избежать сражений — иди к самому скоплению монстров из бездны. Когда ты туда доберешься, ни одного из них не останется рядом. В свои четырнадцать Аякс не знал об этой истине. В свои четырнадцать Аякс слишком хотел вернуться домой, чтобы бездна отпустила его так просто. — Не понимаю логики, — Чжунли озадаченно смотрит на него. — По какой причине все происходит именно так? — Отчего бы мне знать, сяньшэн? Это простые истины. Идя на свет, придешь во тьму. Упади в жерло вулкана, и окажешься под толщей вод стремительного речного потока. Я не задаюсь вопросами. Просто чувствую. Теперь — чувствует. Теперь он беспечно подхватывает под руку Моракса и ведет туда, где в сырой земле близ реки не видно ни зги. Туда, откуда веет тревогой и мертвенным холодом. Чжунли прикрывает веки, а через мгновение пораженно распахивает глаза и снова щурится от теплого света оранжевых крон деревьев. Под их раскидистыми ветвями он чувствует себя, словно стоит в пламени костров — его окутывает теплом и спокойствием. Бездна — это бесконечный контраст. Вывернутая наизнанку, она не открывает свои секреты тем, кто их ищет. Она делится истиной лишь с теми, кто опускает руки. Она отпускает только тех, кто более не стремится убраться отсюда. Хотел бы Тарталья сказать, что спустя три месяца скитаний по пустошам он рад был найти выход на поверхность. Вот только на самом деле к тому моменту ему уже было все равно. — Вот так, Чжунли-сяньшэн, — произносит он и вновь берет Моракса за руку, спрыгивая в овраг. А затем они внезапно оказываются на возвышенности, с которой огненный лес виден, словно на ладони. — Идемте, покажу еще кое-что. Мое любимое место в бездне. Они поднимаются долго, куда дольше, чем Моракс шел бы от пика Цинъюнь в глубины разлома. Но, как ни странно — а, может, уже и неудивительно — проходит совсем мало времени. Внизу, у обрыва — океан звезд, сворачивающийся в сияющий водоворот. Они куда ярче, чем те, на поверхности. И манят загадочным светом возвышенных космических глубин, найденных на самом глубоком дне. Чжунли заворожен; он смотрит в воронку спиральных галактик, расположенных так близко, рукой подать — и даже ему становится очевидно, что они бесконечно далеки. От них, друг от друга. Восхитительно. А еще — волнительно, словно что-то вот-вот должно произойти, если вот так стоять и смотреть туда, вниз. Или нет, вернее, вглядываться ввысь. В бездне же так и бывает? — Что будет, если решиться прыгнуть? — Чжунли нарушает молчание, и его звучный глубокий голос слишком тих на фоне этой бесконечности. — Понятия не имею. Местные сюда не ходят. Да я и сам никогда не стремился проверить — и, пожалуй, даже знаю причину. Я ведь слишком сильно хочу узнать, что там, чтобы на самом деле оторваться и полететь. Возможно, он сделает это когда-нибудь позже, когда его жизнь будет близиться к завершению. А Моракс проследит за тем, как он растворяется в россыпи звезд, отпуская его в последний путь. И, кто знает — может, этот путь станет лишь началом его жизни? Они возвращаются на поверхность Тейвата лишь тогда, когда идти больше никуда не хочется — а хочется смотреть вниз-вверх, греться в холодном свечении далеких-близких звезд. Чжунли просто закрывает глаза, обнимая в своих руках непослушное рыжее чудо, такое родное и такое непохожее на всех тех людей, что Моракс когда-либо встречал в своей жизни. А открывает уже на пороге своего дома — места, которое он ожидал увидеть менее всего, добравшись до края бездны. — Она знает, что делает, правда? — с оттенком горечи спрашивает его Аякс, когда они вместе накрывают на стол, разогревая остатки томленого свиного супа. И на этот раз Моракс понимает его слова чуть лучше. Бездна мудра в своей мягкой жестокости. Она знает, когда задержать, а когда отпустить. Знает, что лишь спустя сотни сражений, когда ты и вовсе перестанешь искать мира в душе, сильных противников для тебя более не останется. Пожалуй, война внутри Тартальи не закончилась бы и здесь, на поверхности. Разгорелась бы ярчайшим пламенем, снося водными потоками все на своем пути. Вот только — он встретил Моракса. А еще, вопреки всей логике, кричавшей ему держаться подальше от Архонта, Аякс решился узнать его поближе. Их любовь — эфемерна и чиста. И, несмотря на то, что они прошли сквозь предательство и обман, прошли сквозь бурю, что обрушилась на Тейват — их любовь стала лишь крепче. Проросла корнями в их душах, связывая воедино сердца. И теперь, в небольшой уютной кухне, когда лучи солнца уже скрылись за горой Тяньхэн, оставляя лишь отблески заката на поверхности вод океана, они сидят на противоположных концах стола и улыбаются — так, как умеют улыбаться лишь друг другу. Смотря глаза в глаза, обнажая души, избавляясь от всего напускного. В конце концов, и древнейший из Архонтов сумел обрести то, что прежде было ему неподвластно. Смог удержать призрачное счастье в собственных руках. Аякс — слишком противоречив, чтобы его можно было полностью понять. Слишком свободолюбив, чтобы ему захотелось остаться рядом с кем-то нежеланным. И Моракс готов возносить молитвы и бездне, и Селестии за то, что тот предпочел его Царице. Потому что именно Аякс пробудил в нем человечность. Не просто абстрактное желание защищать и опекать, не те чувства, что он испытывает к своему народу — а настоящие, человеческие. Те самые эмоции, что когда-то пыталась показать ему Гуй Чжун — однако тогда он был еще слишком молод, чтобы их понять. И Чжун Ли сумел разглядеть в обыкновенном существе нечто большее, лишь подпустив Аякса к себе близко-близко. Так, чтобы их дыхание смешалось, а сердца забились в унисон. Конечно, им через многое пришлось пройти, чтобы суметь понять друг друга. Аякс — ровное рыжее пламя и беспокойное течение реки; он — сплошной контраст и непостоянство. А еще он — тот, кто отыскал путь туда, куда никто более не смог бы найти дороги. Просто потому, что на самом деле ему и не надо было ничего искать. Дитя бездны, как и сама бездна — его эмоции словно зеркальное отражение его самого. Истина их счастья проста, как подъем вниз, холод дневного света или пышущее жаром ледяное озеро. Ведь бездна — противоречива, а ему надо было возненавидеть, чтобы суметь полюбить.