Обожание

Ренира вызывает восхищение куда бы она ни пришла, её улыбка сияет ярче рубинового колье, что дарит очередной поклонник. Никого из них не смущает наличие пары, даже наоборот — подарки становятся всё более отчаянными и вызывающими, от драгоценностей и редчайших оккультных книг до сумасбродно отрезанных рук и фаллосов, завёрнутых в насквозь пропитанную кровью подарочную бумагу. Ренира принимает это всё как должное, она благосклонна и снисходительна по отношению к поклонникам, но за её выжидающим взглядом нет ничего большего, чем аппетит к удовлетворению потребностей эго. Она не любит тех, кто ею не восхищается, а те, кто восхищается, ей безразличны. Только на свою пару Ренира смотрит с подобием обожания. Она позволяет себя касаться, медленно кружится в танце, как воск стекает ночью по свечам в их спальне, и с упоением ловит чужие взгляды, направленные на неё. Чужая ревность кажется приятной перчинкой к заказанному в ресторане стейку с кровью. Трудно сказать, облизывается основатель культа при виде еды или же своей возлюбленной. Если Ренира мила и добра, это значит лишь то, что ей что-то нужно. Новое платье, очередное украшение, прощение за преступления — что угодно можно получить, если улыбаться достаточно обольстительно, шептать в нужное ухо и заставить упиться обожанием как амарантовым нектаром, пока от вновь и вновь подступающей жажды горло не сведёт спазмом. Она знает, как заставить мир вращаться вокруг себя, и пользуется этим, обводя людей вокруг своего несомненно красивого пальца. Это не может не вызывать восхищение даже у главы культа — вероятно, перед разрушительным очарованием Рениры не устояли бы даже некоторые Часы. Она позволяет любить себя, поклоняться ей и выражать восхищение, и её до физической боли пронзает ревность, если хоть крупица внимания утекает мимо. Ренира ненасытна до чужих чувств, а того, кого допустила ближе прочих, она готова высушить без остатка каплю за каплей, выжимая всю кровь из любящего сердца. Следы её помады, парфюма, несколько собственнических меток на видном месте — они ещё долго остаются после свиданий блаженным напоминанием и яростным клеймом. Если отвернуться от неё слишком надолго, то можно, наверно, не найти после этого собственной головы. Ренира выражает любовь по-своему — руками, что беззастенчиво проходятся по самым эрогенным зонам, превращая в них всё тело; губами, сладкими как мирра, которыми она может достать до самых глубин души, пробираясь под кожу и дальше. Если некоторые слова могут быть написаны лишь правильными чернилами, то некоторая любовь может быть оформлена лишь правильным переплетением тел. Ренира мастерски владеет языком любви, но говорит им только со своей парой, вынуждая всё глубже вязнуть в чувствах. В конце концов соблазнительный янтарь обернётся гробницей на многие сотни лет, и это не та вечность, к которой стремился основатель культа до того, как встретил свою судьбу. Насколько же она голодна, что кормится чужими любовью и обожанием? Есть ли хоть что-то, что способно утолить её жажду на самом деле? Ренира не воспринимает подарки и внимание всерьёз, но на её губах всё ещё играет рубиновая улыбка, чарующая публику. Стоит отвести от неё взгляд, как улыбка тускнеет, и что-то внутри Рениры натягивается как тетива лука, готовое выстрелить в её собственное сердце острой печалью. Возможно, ей страшно узнать, что можно быть не самой прекрасной и чарующей, и ещё страшнее, что можно перестать быть таковой в глазах того, кому довелось видеть мир со многих сторон, включая его изнанку — в Мансусе, в других историях и даже Нигде есть те, кто даже более соблазнителен и коварен, и уж они-то могут сделать так, чтобы человек перед ними всё и вся позабыл, бросив себя на алтарь обожания. Сотня поклонников и поклонниц не заменит собой даже одного, если тот будет упущен. Голод, жадность и тоска — грани аппетита, доктрину которых некоторым суждено ощутить лишь на себе. Ренира укутана в простыни и шепчет подаренные ей стихи, как самая прекрасная муза, вдохновляя на жизнь, подвиги и любовь. Муза эта взращена на чужой крови, на раздирающем сознание безумии от невозможности коснуться желаемого, на памятных безделушках и драгоценностях. Она прекрасна настолько, что сердце то и дело пропускает удары, и пугающе ненасытна, как Грааль, что осушил собою Прилив. Когда её губы касаются оголённого плеча, то кожа под ними будто расходится, посылая мириады искр удовольствия в сознание и дальше, за его пределы. Любовь Рениры к основателю культа губительна едва ли не больше, чем любовь по отношению к ней. Ренира требует обожания и получает его, но она готова дарить его в ответ, как Цветочник преподносит избранным дары. Самые яркие удовольствия рождаются из неудовлетворённой боли. Намного проще смотреть с извращённой любовью, когда за спиной у основателя культа виднеется зеркало, в котором отражается только лучшее, что может существовать.