supernova

***

      Карие глаза следят внимательно, с затаённым обожанием ловят каждый жест аристократичных рук, каждый плавный и уверенный шаг, каждый взмах длинных ресниц, скрывающих такие же бездонные, красивые глаза.       Гермиона улыбается немного виновато, когда ее застают за «воровством» подобных мелочей, за запоминанием малейших деталей. На попытке впитать в себя все, что дают ей эти редкие мгновения — наедине с матерью. Пусть она и была ей не родной.       Беллатриса сердито скрещивает руки, сводит тонкие темные брови к переносице. Выжидает и молча, одним лишь взглядом спрашивает — когда это прекратится? Но, понимает, что наверно, никогда.       Гермиона все также смотрит, ощущая, как внутри головы загорается что-то яркое, постепенно набирая жар. А память, чёрт бы ее побрал, уносит к детству, когда длинные пальцы матери осторожно перебирали шелковые пряди на затылке, заставляя покрываться мурашками все тело.       Гермиона чувствует, как жар становится все ощутимее, а волосы встают дыбом, заставляя тело чуть заметно вздрогнуть. Девушка топчется на месте, не зная, что сказать, да и какие тут могут быть слова? Когда, почти осязаемая горячая волна спускается куда-то к горлу не давая нормально вдохнуть?       Ей кажется, что сейчас это — извечно теплые руки матери обвивают ее бледную шею, сжимаясь все плотнее, словно удавка. Но почему-то от этого ей странно-хорошо. — Так и будешь молчать? — Голос холодный и стальной, напоминающий скальпель — совсем безжалостно режет до этого почти уютную тишину, заставляя заливаться красным. Теплым сгустком связывающим их сквозь пространство знакомой комнаты.       Гермиона сухо кашляет и громко сглатывает, проталкивая горячий шар куда-то ниже, наконец вдыхая полными легкими. Но он играет злую шутку — цепляется за ребра острыми колючками, и горит почти до боли.       Она открывает рот, но ничего не говорит, лишь часто дышит, стараясь потушить пожар. Вот только от воздуха насквозь пропитанного материнскими духами — пламя бушует только сильнее.       Все эмоции виднеются на красивом, почти детском лице. Смешиваются в странный коктейль, выдавая какой-то щенячий восторг и трепет граничащий с первобытной паникой. Так много жалости и смущения. Ни капли гордости и самоуважения, и чему только Беллатриса ее учила? Всё в пустую. Бестолочь.       А руки воображения, что до этого душили ее, медленно следуют ниже отзываясь на тепло под сердцем. Они томно сжимают маленькую грудь. И Гермиона готова провалиться сквозь землю, лишь бы щеки перестали так предательски краснеть.       Теперь тишина гнетет и пугает, в ней слишком отчётливо слышится сбившееся дыхание, а в голове стук беспокойного горячего сердца. Оно словно птица в силках — бьётся о тонкие белые ребра, в надежде сломать и упорхнуть прямо в руки той, к кому нельзя.       И кажется, внутри взрывается сверхновая, раскаленной лавой стекая внутри по животу, легко минуя пояс юбки. Сворачивается в тугой ком, притаиваясь в слишком странном, постыдном месте.       Зрачки все шире и чернее, не только у Гермионы, но и у Беллатрисы. Язык невольно скользит по губам, а у второй — до металлического привкуса закушенные щёки. — Я жду ответа.       А он, ответ — лишь тихий шелест юбки, когда охота сильнее свести ноги — внутри все сводит и дрожит. И уголок красивых губ чуть дёргается вверх после шумного вздоха, но больше ничего. И нужно ли? — Ты слишком сильно привязана ко мне. — Женщина принципиально избегает любых слов о любви, материнской или нет — не важно, но Гермиона улавливает смысл моментально, уже не маленькая, чтобы не понять. — Когда испытываешь слишком сильную привязанность к кому-либо или чему-либо, могут быть проблемы. — Сиплым голосом повторила она, словно мантру, что ей вбивали в голову на протяжении многих лет. — Все верно. — И это было почти одобрительно, чего не случалось уже слишком давно. И почти правдиво, если бы не те же взрывы сверхновых, что рассыпались искрами в материнской груди.