Pater noster

      Темная фигура быстро передвигалась среди силуэтов домов в сторону леса. Вечерняя служба давно закончилась, но молодой человек должен был успеть: церковь в их Богом забытом месте закрывалась рано, а дел было по горло и выше. Да, он проспал, перепил вина и смог очнуться только после обеда, когда сельские жители медленно разбредались по домам с вечерней службы. Накидка цеплялась за лапы елей, которые будто останавливали и уговаривали юношу не идти, однако тот лишь ускорил шаг, рыча и сыпя проклятиями на свою недальновидность. Господи, храни его соседа по комнате, что не отказал в замене на службе.       Впереди показалась поляна, в центре которой возвышалось небольшое каменное здание, медленно зарастающее плющом и чёрт пойми чем ещё. Сердце раскатисто отдавалось в шее, голова гудела, ноги были ватными. Накахара Чуя медленно коснулся кончиками пальцев ручки двери, оглядываясь: на поселение опускался туман, тучи мягко застилали небо, грозясь вот-вот разразиться дождем. Смеркалось.       -Я думал, что ты уже не придешь, Чуя,- высокая фигура стояла возле алтаря, медленно покачивая руками, цепляясь за край черной рясы, стягивая. Накахара гулко сглотнул, сжимая в ладонях пару папок с рукописями, наблюдая за юношей.       -Но я пришел. И безмерно благодарен тебе, Акутагава, ты просто спас меня,- Рюноске лишь усмехается, поворачиваясь к собеседнику и являя миру бледное, точеное лицо. Пламя свечи ласково лизало скулу, прокрадываясь к серым, пронзительным глазам и оставаясь смазанным пятном у зрачка. Чуя подмечает, что обрамляющие лицо волосы цвета глубокой ночи точно мягкие на ощупь…Хотелось бы проверить это лично.       - Тебе стоит быть серьезнее, если планируешь остаться на должности священнослужителя, Чуя, - рыжеволосый виновато прячет взгляд, потряхивая копной медных, непослушных волос и проходит вглубь церкви, устало присаживаясь на край скамьи. Оба прекрасно знают, что нихрена Чуя Накахара не горит желанием оставаться здесь, в этом чертовом селе, в этой чертовой церкви на этой чертовой должности. Воля случая, красная нить судьбы, великолепнейший проеб имени рыжеволосого юноши.       Он был молод и глуп, его конспирация натуральности и так хромала из-за слухов, но как и где найти оправдание, когда тебя застукали собственные родители? Стоило хотя бы запереть дверь, но в пылу страстей и горячих, цепких рук, пьянящих губ думать - преступление. Ему было четырнадцать, он еще не успел согрешить в полном значении слова, лишь смазанные, неумелые поцелуи и шалость ладоней…Однако этого было достаточно, чтобы его отправили в католическую школу. И вот сейчас Чуе двадцать, шесть лет обучения в богоугодном заведении, разбитые мечты, тяга к сигаретам и алкоголю в самом отдаленном селении страны. К гадалке не ходи, всё ясно: Накахара в полной жопе.        Юноша смаргивает, потирая виски и отгоняя воспоминания. Рюноске не торопит, ждет, пока сосед придет в себя.       -Было что-то интересное на службе?- Чуя медленно достает пачку сигарет, чиркая спичкой. Акутагава шипит, вырывая вожделенное спасение из рук Накахары.       -Блять, Чуя, я просил не курить здесь, - тот лишь цыкает, закатывая глаза. Вот же вредина, - да, было. В полку поселенцев прибыло двое молодых людей примерно нашего возраста. Одеты богато, явно не здешние.       Рыжеволосый только стонет: приезд чужаков означал двойную головную боль, может, это пресса или кто ещё похуже, а, может, всего лишь богатенькие дети, сосланные в наказание за проступки. Чуя желанием не горел разбираться, молясь всем богам, чтобы те снизошли и Накахара просто не пересекался с кем-то не из местных. Однако с этим он разберется чуть позже: нужно было пережить сегодняшнюю ночь, готовясь к Рождеству Святого Иоанна Крестителя.       -Чуя, вставай, уже светает,- юноша титаническими усилиями разлепляет глаза, касаясь пальцами чужой руки, - боги, Акутагава, просто пристрели меня…       -Могу только изгнать из тебя искушение к алкоголю и сигаретам, - тихий смех и удаляющиеся шаги. Накахара потягивается, разминая затекшие конечности: спать на лавке такое себе удовольствие, но лучше так, чем отсутствие сна вовсе. День обещает быть долгим и тяжелым. Лишь бы дожить до вечера…       Утро явно будет дождливым: тучи все еще грозно висят над поселением, благо нет ветра. Местные расстроятся, если не смогут запустить фейерверки и попрыгать в ночи через костер. По здешним обычаям все празднество начиналось с церкви, цитадели святости и веры во что-то Высшее. Во что-то высшее верил и Чуя, стоя рядом с Рюноске и вслушиваясь в методический голос Шибусавы, старовера, старшего по званию и, возможно, возрасту.       Белоснежные волосы, алые словно кровь глаза, грозный, гулкий голос, эхом скользящий от стен в самое сердце каждого, кто пришел в божеский дом. Мужчина больше походил на ангела кровопролития, чем на ангела милосердия, дарующего спасение. Тацухико Шибусава являлся амбассадором всего светлого в глазах селян. Чуя же придерживался нейтральной позиции, оставаясь верным своему внутреннему чутью.       Накахара обводит взглядом собравшихся людей, пока Шибусава методично вчитывается в строки молитвы, возводя руки к куполу. Похмелье еще дышало в спину, напоминая о приятной компании бутылки вина и сигарет. Дай Боже сил продержаться в этот день. Взгляд что-то цепляет и голубые глаза встречаются с карими.       Долгий, изучающий зрительный контакт. Копна вьющихся темных волос, проколотая губа, белая рубашка. Накахара Чуя облизывает пересохшие уста, не желая проигрывать в гляделки незнакомцу. Милый, точно во вкусе Чуи.       -Аминь.       -Аминь, - раздается эхом и рыжеволосый теряет фигуру в толпе.       -Что, Чуя, опять пил?- хрупкая девичья фигура тянет за рукав рясы, впихивая крынку молока. Накахара лишь благодарно улыбается исчезающей в толпе Люси, той, кто заслужил доверие временем и проверками похмелья. Девушка была дочерью местного лекаря, изначально они невзлюбили друг друга. Рыжеволосый помнит свой первый “приход” - он прикурил сигарету от лампады и напился вина, методично перелистывая библию перед первой службой. Шибусава тогда долго отчитывал его, Рюноске помог дойти до домика лекаря, а Люси выкинула за шкирку, обронив краткое “пьяницам не помогаем”. Так и познакомились. Крынка молока в мгновение ока оказывается пустой и юноша морщится: что-то подмешала, ведьма, значит, к вечеру отпустит полностью.       -Дорогие священнослужители, не окажете ли честь отпраздновать вместе с нами, скромными и простыми людьми сей праздник?- Чуя не успевает опомниться, как его хватают за руку и утягивают из душной церкви на свет Божий.       День обещает быть пиздецки тяжелым.       К обеду распогодилось: ясное, голубое небо с бликами солнца ласкали кожу, даря тепло. Июнь не выдался жарким, что не могло не радовать. Люди торопливо хлопотали на поляне, возводя кострища, расставляя столы и скамьи. Дети резво бегали вокруг взрослых, кто-то плел венки, девушки проворно таскали корзинки с яствами и выпивкой. Чуя стоял в тени дерева, наблюдая из-под полуприкрытых век, наслаждаясь свободной минутой: местные отказались от помощи, ропча лишь “у вас и так тяжелое утро выдалось, столько месяцов-то службу несли, так отдыхайте, ежели мы сами то не справимся?”. Накахара не настаивал. Тихие шаги отвлекли от мыслей.       -Здравствуйте, святой отец, не видел вас вчера на службе,- рыжеволосый оборачивается, сталкиваясь взглядом с обладателем карих глаз. Как там говорят? На ловца и зверь бежит?       -Был занят подготовкой к празднеству.       -С бутылкой вина в компании?- Накахара ушам своим не верит, он шокирован. Не просто шокирован, а в полном ахуе, милое личико, но острый язык, вот же поганец. Чуя кашляет, отводя взгляд в сторону, выбирая тактику молчания, - вы не против, если я закурю?       Рыжеволосый дергает плечами в непонятном жесте, незнакомец расценивает это как соглашение. Знакомый запах сигарет манит, Накахара гулко сглатывает, сцепляя руки за спиной. Мимо проносится Люси, кидая беглый взгляд и кивая компаньону Чуи. А вот это интересно, проворная девица явно что-то знает.       -Я Дазай Осаму, приятно познакомиться, - перед глазами возникает бледная ладонь и Накахара внутренне морщится: его новоиспеченный “знакомый” ему явно не нравится. Пахнет проблемами, пусть и весьма привлекательными, - как я могу к вам обращаться?       -Святой отец, - ледяная ладонь едва пожимается, рыжеволосый переводит взгляд на собеседника и удивляется разнице в росте: почти на полголовы выше.       -Просто святой отец? Могу ли я вас звать по имени?- наглая, обворожительная улыбка. У Чуи низ живота сводит и гейский радар орет в голове набатом. Если с Акутагавой хотелось быть хрупким и ласковым, то рядом с дерзким шатеном хотелось быть настоящим мужчиной. Хотелось сломать, смять, сжать в руках, стереть самодовольную ухмылку со сладкого личика. Юноша приходит в себя от томного шепота на ухо:       -У меня не было еще сексуального опыта со священнослужителем, могу ли я звать вас “папочка”? Или это будет слишком пошло?       Секунду, две, три. Лицо Накахары Чуи стремительно краснеет, а грудь заполняется яростью. Сплошные маты желают слететь с языка, хочется послать куда подальше, а лучше дать по лицу, наорать, просто прибить. Юноша обладал весьма взрывным характером, однако стезя церковная сделала его в разы спокойнее. По крайней мере так он думал. Осаму лишь тихо смеется и у Чуи встают волосы на затылке от бархатности и пленительности голоса. Шатен тушит сигарету, бросая краткое “увидимся, святой отец” и исчезает из поля зрения, оставляя Накахару в полном замешательстве.       -Я вижу, что ты сейчас взорвешься, Чуя. Скажи мне, что произошло, пока меня не было? - Рюноске тянется к чашке с овощами, перетаскивая помидоры в свою тарелку. Накахара лишь тяжело вздыхает, стараясь не выдать ярости в голосе:       -Я встретил некоего Дазая Осаму, вопиющей развратности человек. Надеюсь, что после праздника он покинет селение, иначе я прибью его.       -Я думала, что вы поладите, - Люси садится напротив, поправляя свои роскошные косы и лукаво улыбаясь, - что же он сказал нашему святому отцу?       Чуя чувствует, как его начинает трясти от воспоминаний. Акутагава и девушка переглядываются, ожидая рассказа. Бояться было нечего, слишком шумно, подслушивать никто не станет: глубокое уважение к церковным людям делало свое дело. Юноша начинает несмело, плохо скрывая раздражение.       -...и спросил, может ли он называть меня “папочкой”.       Рюноске округляет глаза, а Люси старается не заржать, но миссия провалена: девушка смеется, сползая под стол. У Накахары глаз дергается, челюсть сводит от злобы, руки сжимают несчастный помидор, нагло украденный с тарелки Акутагавы. Сочная мякоть давится под ладонями легко, растекаясь по дубовому столу.       -Прямо так и сказал? Боже, я знала, что у него язык острый, но не настолько же!       -Ты знаешь его?- Рюноске заинтересован, но косится с опаской на своего соседа по комнате, ожидая взрывную волну хаоса и гнева, - скажи на милость, почему не предупредила нас?       -Простите, я забегалась, потом забыла, - собеседница вновь усаживается, наклоняясь ближе к юношам, - говорят, что это сын одного из влиятельных городских людей. Папенька его вроде как Огай Мори, известный доктор, а сюда Осаму занесло проездом. Отец мой вчера с ним беседовал, да сказал про праздник, вот и решил Дазай остаться.       -Пусть катится к черту на куличиках завтра, - рыжеволосый стучит по столу, размазывая остатки овоща.       -Да ладно тебе, Чуя, он очень умный и начитанный для городского, пусть и немного..       -Немного ебнутый,- заканчивает за нее Рюноске, отбирая из-под рук Накахары остатки помидора,- забудь как сон, праздник пройдет и уедет он по своим делам восвояси, городские не выдержат долго темпа жизни селян. А если не уедет, то я его изгоню.       Рыжеволосый смотрит с благоговением и благодарностью, принимая из рук соседа новый помидор, - только не дави его, а ешь, нам еще через костер сегодня прыгать, - Чуя бурчит на это, но овощи больше не давит.       Солнце мягко клонилось к земле, уступая место ночи. Изрядно выпившие селяне разжигали костры, готовясь к прыжкам, где-то рядом заиграл баян. Накахара Чуя чувствовал себя спокойно: шатен в поле зрения не попадался больше, завтра был выходной, голова окончательно перестала болеть. Троица расположилась на траве возле дерева, глиняная крынка кочевала из рук в руки, настроение медленно ползло вверх. Накахара упал на мягкую траву, прикрывая глаза и блаженно жмурясь.       -Может, ну его? Не будем прыгать?       -И пропустить такое веселье? Ну уж нет, Чуя, это твой первый праздник Святого Иоанна, ты просто обязан! Рюноске в прошлом году тоже вон прыгал, - рыжеволосый открывает глаза, заинтересованно глядя на Акутагаву. Юноша лишь тихо кашлянул, стараясь скрыть смущение, и отпивая вино. Несколько минут Накахара молчал, после чего встал с земли, - ладно, но только один раз, - глаза Люси озорно блеснули.       Конечно, одним разом не обошлось. Девушка как ужаленная таскала юношей под руки к каждому кострищу, истошно вопя при прыжке. Рюноске стойко вынес испытание, а вот Чуя даже слегка испугался, но после быстро вошел во вкус. После полуночи кто-то запустил фейерверк, небо озарилось десятками цветных вспышек. Для Накахары Чуи это было первое лето при ранге священнослужителя, в целом.. даже недурно. Что-то манящее было в сельской жизни: простые люди, работяги, честные, добрые глаза, отзывчивые, они не сравнятся с холодными городскими жителями. Мысли вернулись к образу Дазая Осаму, но Чуя стойко отогнал их в даль сознания, ставя запрет.       Последним, что помнил юноша с ночи, были тихие голоса Люси и Рюноске, спорящие о пользе каких-то трав при лечении ушибов. В сознании Накахары наступила тьма.       Чуе не хотелось просыпаться: впервые его сон был сладок и спокоен, одеяло бережно кутало, согревая тело священнослужителя. Накахара смачно причмокивает во сне, поворачиваясь на бок и резко подскакивает, ощущая ладони на пятках. Акутагава смотрит задорно, продолжая щекотать дергающегося юношу,- вставай, красавица, уже вечер, тебе бы поесть надо да в порядок себя привести.       Накахара стонет, прячась в одеяло с головой и шепча тихое “оставь меня, старуха, я в печали” и тут же получает тычок в бок, - ладно, ладно, я понял, уже встаю, мамочка.       Остаток вечера парни проводят в разговорах о завтрашнем дне, где Чую ждет новое испытание: после праздников люди желают исповедаться, надеясь на широкий жест Господня в прощении и милосердии. Сам же юноша относился к этому скептически, но при селянах молчал: вера давала силы и побуждала на действия, ломать чьи-то убеждения не в его стиле. Зато явно в стиле Дазая Осаму, который каким-то чертом приперся в церковь.       В исповедальне тихо и темно, бархатная штора отгораживает от незримого собеседника, создавая вид инкогнито, но все ведь друг друга знают по голосу.       Монотонные жалобы, всхлипы, покаяния в алкоголизме, измене, нагулянном ребенке уже не удивляют Чую и тот нетерпеливо ерзает, ожидая конца приема. Хотелось домой в кровать, заснуть во мраке ночи под тихий скрип пера Акутагавы, который явно будет занят своими изучениями в экзорцизме. Рюноске бы пошел наряд и должность: мрачный, статный, холодный, недосягаемый. Низ живота сводит от одного представления и Накахара делает глубокий вдох в попытках отогнать наваждение. Поток мыслей прерывает уже знакомый голос:       -Святой отец, я пришел покаяться в своих грехах,- рыжеволосый напрягается, явно узнавая собеседника.       -Я слушаю внимательно, сын мой. Будь откровенен и не ври в доме господня, - холодный, полный стали голос. За шторкой на мгновение возникает тишина, собеседник явно обдумывает свою историю, выбирая, с чего начать.       -...Мне всегда нравились девушки. Их прелестные, нежные ладони, сочные губы, а груди..- его тут же прерывают.       -Избавь меня от плотских описаний, сын божий, - за шторкой слышится легкий смешок и у Чуи сводит челюсть от закипающего гнева, - простите, отец, я продолжу, если позволите.       Накахара молчит, сцепляя ладони и ждет, методично раскачиваясь. Господи боже блять, за что ему это наказание?       -Но в один день в моей жизни появился мужчина, которого я возжелал, - священнослужитель замирает,- и моя жизнь пошла по двум дорогам одновременно. Я не хвастаюсь, святой отец, но у меня довольно богатый сексуальный опыт, я бы с радостью поделился им с вами.       Ну всё, это конечная точка.       Накахара Чуя дергает штору, та с грохотом валится на пол, отлетая куда-то в сторону. Голубые глаза яростно смотрят в черноту, стараясь найти лицо собеседника. Карие глаза в мгновение ока оказываются напротив, сияя азартом и чем-то глубоким, непонятным Накахаре. Оба молчат, пока рыжеволосый старается подавить в себе желание послать куда подальше назойливого юнца.       -Как вам не стыдно, сын мой, вы в доме Господа Бога и предлагаете согрешить мне с вами? Где приличия и рамки?-он шипит, сужая глаза, его трясет от злости и раздражения. Гребаное селение, гребаный Дазай Осаму, гребаная церковь.       -А если я повторю предложение вне дома Господня? Что тогда, святой отец? Окажете мне честь разделить ложе с вами?       -Прочь,- рычит Чуя, вылетая из исповедальни, громко хлопая дверцей. Он явно получит от Шибусавы за прерванный святой ритуал, но сил больше нет это терпеть. По каменным стенам церкви прокатывается звонкий смех Осаму, который будет преследовать рыжеволосого в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Так, соберись, нужно успокоиться и задуть свечи, поменять масло в лампадах.       Накахара наворачивает круги за церковью, ожидая знака от Рюноске. Сигарета тлеет одна за одной, однако в груди чувства успокоения не находится. Юноша останавливается, вскидывая лицо к вечереющему небу: алеющее, кровавое, с всполохами желтеющий облаков и синевой на кончике земли. Природа - истинное успокоительное, стоило бы заняться медитациями как и советовал Акутагава.       Священнослужителя мягко берут под локоть, прижимая к стволу дерева.       Карие глаза смотрят насмешливо, пока пальцы нагло сплетаются с пальцами Накахары Чуи, - я повторюсь, святой отец, не желаете разделить со мной сексуальный опыт?       Рыжеволосый дергается, стараясь уйти от цепких лап, но его прижимают ещё сильнее, - святой отец, я вижу ваш заинтересованный взгляд, почему вы отказываетесь?       Голубые глаза смотрят пронзительно, оттенки ненависти просто кричат : убью. Дазай Осаму больше не насмехается, в его взгляде читается серьезность и нечто, что Накахара Чуя пока не в силах понять. Холодные пальцы ласково очерчивают скулу.       -Пусти, иначе я просто изобью тебя прямо здесь, - глаза цвета неба опасно сужаются, хищно оглядывая лицо шатена, задерживаясь на пирсинге в губе. Осаму лишь тихо хмыкает, уверенно приближаясь к уху собеседника и шепча тихое “я буду рад пасть от ваших рук, святой отец, избавьте же меня от мучений”.       Лицо Дазая вытягивается, когда они меняются местами: Накахара просто впечатывает его в дерево, пальцы сжимаются на горле. Боже, шатен явно не ожидал, что в таком хрупком на вид теле столько силы. Чуя видит замешательство и губы расплываются в победном оскале,ладони усиливают хватку. Проколотые уста шепчут лишь “сильнее, папочка” и теперь очередь рыжеволосого ахуевать с поведения оппонента. Позади раздается тихий кашель:       -Извините, что помешал, но нам нужно закончить со святым отцом Чуей обряд.       Пальцы Накахары слабеют и Дазай Осаму выскальзывает, кидая злой взгляд на Акутагаву, а после вожделенный на Накахару.       -Увидимся, святой отец Чуя, - фигура растворяется в тени елей и наступающей ночи.       Акутагава Рюноске смотрит молча на краснеющего соседа, тихо вздыхая и заходя в церковь. Господи, Накахаре срочно нужно проораться и напиться. Юноша заходит чуть погодя следом, искренне радуясь свободной одежде, ведь как он будет смотреть своему соседу в глаза со стояком?        Акутагава Рюноске, в свою очередь, слишком тактичен для вопросов: если Чуя захочет, то расскажет. Чуя хочет, но не рассказать, а вдавить тело шатена в матрац, дергать за волосы и трахать до потери пульса, выбивая всю дурь и омерзительные, пошлые слова из пирсингованных губ. Юноша кидает взгляд на икону и молится про себя: дай сил, терпения, пусть чужеземец уедет и Накахара забудет про него как страшный сон.       У Бога явно отвратное чувство юмора, скверный характер и свои планы на рыжеволосого.       Шибусава смотрит поверх библии, наблюдая за нервностью подопечного, - что случилось, Чуя?       Юноша дергается, переводя испуганный взгляд на священнослужителя и громко сглатывает: в голове надежда, что Дазай Осаму слишком умен для доносов. Рыжеволосый отрицательно качает головой, тихо выдыхая и отводя взгляд в сторону. Тацухико откладывает свое занятие, подсаживаясь ближе,- ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем, что терзает твою душу.        И это было так. Шибусава прикипел к Накахаре с его первого дня, относясь к нему как к своему ребенку. Однако у Чуи просто нет храбрости сказать, мол, “знаешь, я встретил странного парня, прижал его к дереву и у меня случился грандиознейший стояк в моей жизни”. Просто не может представить себе реакцию священника на данные слова, оттого и молчит, словно вина в рот набравши. Шибусава не был бы таким хорошим служителем церкви, если бы не наблюдательность, - что-то случилось в исповедальне?       Накахара кивает, - и ты поэтому не хочешь мне говорить об этом?-снова кивок. Шибусава настаивать не станет, мужчина лишь устало трет глаза, после ласково поглаживая юношу по голове, - мы всегда можем все обсудить, хорошо?       “Хорошо”,- думает Чуя, делая ставки на то, о чем мог подумать священник: Накахара тут без трех месяцев год, в исповедальне он был от силы раза три. Тацухико скорее всего думал о том, что рыжеволосого шокировало нечто в речи одного из селян и тот пока не готов обсуждать, переваривая информацию в своем мозгу и душе. Пусть лучше эта мысль будет в голове Шибусавы до тех пор, покамест Накахара Чуя не придумает достоверную легенду.       -Святой отец, вы злитесь на меня?       Чуя закатывает глаза, тряся головой из стороны в сторону. История повторяется: исповедальня, тишина, он, Осаму, ярость в груди. Смеркалось.       -Прошу простить, если оскорбил вас своим поведением, только не молчите.       А Накахара молчит, злорадно сверля взглядом штору. Гений в голове тихо шепчет “наеби его Христа ради” и юноша поддается искушению: встает с лавки, дергает дверь и хлопает ей, имитируя свой уход. Мастерски, бесшумно, усаживаясь на свое место и ожидая действий от Дазая. Маленький чертик на плече был явно доволен и священнослужитель улыбается в черноту помещения, стараясь не дышать. Пару минут тело поглощается тишиной, оглушая. Слышится стук каблуков и скрип двери.       “Слава богу”,- думает Накахара, отодвигая штору и его тут же притягиваюсь за ворот рясы, страстно целуя. Губы сухие, горячие, голова идет кругом и Чуя сперва поддается, а когда приходит в себя, то обнаруживает, что во мраке исповедальни он один: Осаму, воспользовавшись замешательством, мастерки покинул помещение, не желая быть избитым в этот вечер священником. Тепло губ остается призраком и рыжеволосый дотрагивается до уст кончиками пальцев, не веря в происходящее.       -Не думала, что скажу это, но просто трахни его и разойдетесь по разные стороны баррикад,- Люси пожимает плечами, наблюдая за подавившимся священником. Рюноске кашляет, скрывая за бледной ладонью улыбку, стараясь не заржать в голос. Чуя смотрит озлобленно, недовольно сопя. Решил поделиться, блять, а они тут шутки шутят, умники хреновы.       -Я серьезно, Чуя, тебе же тоже хочется. Ну дай ты ему, не ломайся как девственница в первую брачную ночь, вы оба получите удовольствие и разойдетесь, - рыжеволосый закусывает губу, притягивая к груди колени, - подожди, ты что, девственник? - неловкое молчание повисает между тремя.       -Господи Боже, да ты же выглядишь как ходячий грех, как ты остался еще нетронутым?- девушка выгибает бровь, ожидая ответа. А что мог сказать Чуя? “Хочу первый незабываемы раз по любви, где после все жили долго и счастливо"? Глупости, наивные мечты маленьких девочек, не познавших жестокости серого, бренного мира.       Мысль остается в глубине мозга и рыжеволосый переводит разговор в другое русло.       -Акутагава сказал, что приезжих было двое, ты видела второго?- Люси задумчиво чешет подбородок, сводя брови к переносице, силясь вспомнить.       -Да, второго я встретил вчера утром, пока ты спал, - глаза Рюноске загадочно блестят при костре, Чуя старается заглянуть в лицо юноши в надежде прочитать эмоции, - не пытайся, Накахара, я ни слова больше не скажу.       -Он хотя бы красавчик?- священнослужитель хмыкает, отворачиваясь под тихий смех девушки и рыжеволосого. Костер, возле которого они собрались, медленно догорал. Точно так же догорала надежда на спокойное утро перед службой Чуи Накахары, когда он встретил Дазая Осаму прямо перед домиком для священнослужителей. Шатен смотрел в окна, держа в руках букет полевых ромашек и папоротника, переминаясь с ноги на ногу неловко. Накахара подумал про себя, что это даже очень мило в какой-то степени.       -Ты что забыл здесь? - Осаму дергается, понимая, что пойман с поличным и причин прятаться нет. Карие глаза смотрят слегка смущенно и букет протягивается к священнику, - это вам, дорогой святой отец.       -Нахуя?- слово вылетает быстрее, чем рыжеволосый осознает свой проеб. Он прикусывает язык, наблюдая за вытянувшимся лицом собеседника, - так, короче, подари кому-то другому, мне твои подачки не нужны, - юноша разворачивается на пятках и быстро идет в сторону леса. Догоняющие шаги оповещают о компании и Чуя мысленно стонет.       -И вы не дадите мне шанса?- Дазай врезается в спину остановившегося священника, с любопытством оглядывая рыжую макушку. Накахара глубоко выдыхает, поворачиваясь и притягивая к себе за ворот белоснежной рубашки шатена, щуря ледяные глаза, - скажи мне, что тебе надо от меня?       -Простите?       -Не прощу,- ярость закипает внутри, охватывая легкие и затрудняя дыхание, - я тебе не девка по вызову, хочешь потрахаться - найди кого-то своего уровня, не трогай меня.       -Но я уже нашел вас, - Осаму медленно моргает, силясь понять, почему святой отец так зол. Их лица в паре сантиметров друг от друга.       - Ладно, скажу прямо. Дазай Осаму, отъебись от меня ради всего святого, тебе только секс на вечер и ничего серьезного, мне такого не надо. Просто оставь меня и дай мне делать свое дело спокойно,- зло шипит, отпуская юнца и уходит, оставляя Осаму одного. Букет медленно выпадает из рук, рассыпаясь по утренней земле.       -Что это за хрень?- Накахара скептически осматривает прикроватную тумбу, на которой расположилась прикрытая корзина. Пальцы снимают ткань, глаза рыжеволосого лихорадочно блестят: сыр трех видов, мягкий, свежеиспеченный запах хлеба ударяет в ноздри, в сердце корзины горделиво восседает пузатая бутылка красного вина. Явно очень, очень дорогого вина. Такую бутылку юноша видел лишь однажды в закромах у своего отца, ценителя алкоголя. Накахара явно пошел в папочку своей любовью к багряному напитку. Рюноске отрывается от рукописей, серьезно изрекая:       -Черная магия.       -Колдун ебучий!- радостный восклик Чуи разносится по комнате и Акутагаву тут же заключают в объятия, - ах ты шаман-чернокнижник, я тебя обожаю!- тот лишь улыбается, понимая, что если сейчас Чуя узнает их маленький с Осаму секрет, то на две могилы на кладбище к ночи станет больше. Скажет как-нибудь потом, между делом.       Между делом не получается и не успевается, Дазай его опережает:       -Вам понравился мой подарок, святой отец?- Накахара поднимает бровь, сверля взглядом амбассадора их встреч - бархатную штору.       -О чем ты?- Чуя не понимает, не вдупляет, не догоняет. Роется в закромах мозга, но в голове всплывает только вожделенная корзинка и такое сладкое, терпкое вино, которое они распили с Акутагавой тем же вечером. Пазлы собираются воедино и до священнослужителя доходит, он чертыхается и пулей вылетает из исповедальни.       -Сукин ты сын, какого дьявола мне не сказал, что это подачки того молокососа?- Акутагава внешне спокоен, но внутренне напряжен: если рыжеволосый войдет в кураж, то придется быстро ретироваться из помещения. Приходить к лекарю с проломленной от стула головой перспектива не грела, оттого он сидел насупившись, сжимая перо меж пальцев. Накахара наматывает круги по комнате, изрекая речь пламенную, переходящую в бранный, мужицкий мат. Надо же, Рюноске бы и не подумал, что у его соседа такой большой запас сквернословия,- но вино же было отменным?       Священнослужитель замирает, прикрывая глаза, - вино было просто божественным, пьянящим, терпким, просто услада для моего языка, - рыжие брови сводятся к переносице, глаза загораются адским, голубым пламенем,- но, сука, это было от Дазая Осаму! Как ты мог так со мной поступить, Рюноске? Он же теперь будет думать, что я принял его ебучией ухаживания, - юноша чуть ли не воет, падая на кровать. Акутагава медленно переводит взгляд в окно: ночь медленно вступала в свои права. Смеркалось.       Смеркалось и в душе Чуи Накахары: каждый день, уже вторую неделю подряд он находил подарки то в комнате, то перед домом, то в церкви. Акутагава стойко игнорировал злобные взгляды рыжеволосого, лишь пожимая плечами, мол, я тут дел никаких не имею, не смотри на меня так. Мозг воспринимал все в штыки, приказывая бороться до самого конца, но сердце медленно таяло от умелого внимания: вино, закуски, сигареты, цветы. Набор юного покорителя просто. Где-то внутри грудную клетку грело осознание того, что каждое “подношение” приходилось прямым ударом по вкусам священнослужителя: явно в игре был и Рюноске Акутагава, каждый раз отнекивающийся до синевы тонкой линии губ. Черт бы его побрал, этого экзорциста недоделанного.       Ночь была спертой и удушающей, луна ярко освещала пространство церкви сквозь окна. Запах масел успокаивал и Накахара методично перелистывал библию, находя отдушину в шорохе страниц и отблеске свечей на радужке глаз. Идти до дома не было сил: его вымотала утренняя служба, Шибусава нагрузил кучей новых рукописей, Акутагава куда-то подевался с прошлого вечера. Словом крах, полнейший, мать его, крах. Дубовая дверь жалобно скрипнула и в проходе показалась темная фигура.       Накахара сидел на ступенях к алтарю, лениво поднимая взгляд и встречая незнакомца взором уставших голубых глаз. Дазай Осаму несмело остановился в паре шагов, пряча руки за спину. Повисла тишина.       -Заходи, коли пришел, только не мешай мне готовиться,- карие глаза радостно блестят и юноша присаживается чуть поодаль, наблюдая. Очередная корзинка ставится рядом. Рыжеволосый заинтересованно поворачивает голову, мягко кивая,- что принес в этот раз?       Дазай сегодня необычайно тихий, еще бы: в последний раз его отчитали как школьника, бедный даже покраснел до кончиков ушей и не попадался в поле зрения священнослужителя несколько дней. Чуя видел немой укор во взгляде Акутагавы и даже начал чувствовать укол совести в районе сердца. Руки шатена мягко стягивают ткань, являя миру бутылку вина, но Накахаре она не знакома. Стекло было слегка припыленным, этикетку явно потрепало временем, но верх был закупорен и залит воском, - так вот где ты все эти дни пропадал.       -Соскучился?- Дазай несмело подсаживается ближе, подтягивая корзину. Они давно опустили формальности, переходя на интимное “ты”.       -Не дождешься, - рыжеволосый кивает, наблюдая за тем, как шатен осторожно откупоривает бутылку, - ты знаешь, что за спаивание священнослужителя тебе место в ад заказано?- Осаму тихо смеется и табун мурашек проносится по телу Чуи, оседая приятным теплом в ребрах. Осмотрительный Дазай даже деревянные бокалы притащил, какой дальновидный молодой человек.       Первые глотки прошли в молчании. Свечи медленно догорали, плавно впуская тьму в церковь. Накахара Чуя откидывается на ступени, доставая сигарету и закуривая, медленно втягивая дым и прикрывая глаза. О да, это то, что требовалось ему в конце этого тяжелого гребаного дня. Дазай нависает сбоку, несмело вытягивая из длинных пальцев Накахары сигарету. Тот лишь молча наблюдает из-под полуприкрытых век за движениями шатена. Вино согревало уставшее тело, мягко туманя рассудок своей крепостью. Осаму затягивается, наклоняясь и останавливаясь в паре миллиметров от губ Чуи, медленно выпуская белесый дым.       “В пизду”,- думает юноша, притягивая к себе за ворот шатена, впиваясь в сухие губы кусающим поцелуем. Дазай тянется за руками, аккуратно седлая чуины бедра, ерзая в нетерпении. Агрессивные ласки сменяются нежностью и мягкостью, юркие пальцы лезут под белую рубашку. Осаму разрывает поцелуй, серьезно заглядывая в голубые, пьянящие глаза напротив с немым вопросом.       У Накахары сводит низ живота судорогой и возбуждением от растрепанного вида шатена: опухшие губы, лукавый взгляд, яростно вздымающаяся грудь. Податливый, блаженный в лунном свете, красивый. Дазай несмело улыбается, ладонями скользя к краю подрясника, - я могу?       Чуя кивает, наблюдая и отпивая из бокала еще, пока Осаму постепенно раздевает его. Холодные ладони касаются груди, скользя ниже, задерживаясь на прессе. По глазам видно, что наслаждается, бесстыдник. Пальцы нетерпеливо расстегивают рубашку шатена, обнажая нежную кожу, которую сегодня точно запятнают следами. Накахара об этом позаботится. В голове набатом бьет тревога, когда они уже обнаженные, а Накахара, мать его, Чуя, не знает, как правильно подступится. Дазаю хватает одного взгляда, чтобы понять.       -Ты никогда раньше?- рыжеволосый мотает головой, нервно облизывая губы и бесстыдно трогая внутреннюю сторону бедер. Шатен тихо стонет, наклоняясь и опираясь о грудь священнослужителя, -я покажу.       А дальше все было словно в тех эротических книгах, которые рыжеволосый читал украдкой у себя дома.       Пальцы мягко облизываются Осаму, ладонь перехватывается и укладывается между ягодиц. Накахара понимает, мягко на пробу толкаясь фалангой, ловя судорожный вздох. Шею осыпают поцелуями и Чуя жмурится, медленно растягивая уже его Дазая, ловя всем телом мелкую дрожь и похабные стоны. Со временем пальцев прибавляется и шатен скулит, прося о большем.       -Господи, Чуя, если ты меня сейчас же не трахнешь, то Богом клянусь, ты попадешь в ад.       -Нам место в аду обеспечено, мы сейчас буквально будем заниматься сексом в церкви, Дазай, - рыжеволосый тихо рычит, пока юноша мягко приподнимает бедра, медленно насаживаясь на его плоть до конца и издавая громкий стон. Ладони сжимают бока до посинения, оставляя метки, которые точно не пройдут за пару дней. Осаму опирается о грудь уже его Чуи, начиная двигаться.       Накахара не помнит, как они уснули под алтарем, укрытые собственной одеждой. Зато Накахара помнит то, как бешено они трахались, как пошло стонал на нем Дазай, его голос эхом отскакивал от каменных стен, помнит, как разбилась вдребезги бутылка вина, про которую благополучно забыли. Сейчас же шатен сладко спит на груди юноши, шея и плечи усыпаны сотней багровеющих укусов-засосов. Чуя зарывается пальцами в вихрь вьющихся волос, бережно поглаживая. За окном едва брезжит рассвет, а значит, можно было еще немного позволить Осаму поспать. Накахара вскидывает голову, окидывая взглядом икону Господня над ними. Его точно уволят, если узнают.

Но если честно, Чуе уже поебать.

Ведь война сердца и разума уже завершена.

      Чуть позже тихо скрипнет дверь и тут же закроется: Акутагава будет проклинать тот день, когда Накахара Чуя появился в этом селе. Толпе местных жителей он объявит краткое "господь Бог вещал провести службу у озера" и уведет толпу зевак подальше, охраняя честь своего соседа по комнате. Чуя будет по гроб ему должен, вечером Рюноске устроит ему вынос мозга по Божественному рангу со всеми почестями.