Косточка

      Твоя любовь искрами ударила по телу – я чувствовала это через тебя, умещая всю свою мускулатуру в твоей крошечной клетке ребер, с подогнутыми, неосязаемыми ногами. Я затекла здесь, помялась, и быть тобой оказалось худшей пыткой из всей вероятности пыток в этой и не этой реальности. Ты слишком ничтожна: твой желудок не держит еду, руки соскальзывают с металла оружий, легкие раздражаются от любого дуновения из окна. Но самое адское здесь – твой мозг! Харроу, как ты живёшь с этим вечным грохотом, колющим по краям твоей черепной коробки, с этими тупыми, бесконечно-тупыми и бесконечно-долгими «хочу, не хочу, не видеть, не слышать», как только твоё лицо не выдавало этот поток наружу, когда мы были порознь?       Но твоя любовь, Харроу, это нечто. В чем-то ты знала толк. Оно тебя лечит, да так лечит, что вся смесь органов в твоем теле мигом успокаивается, и спина сразу выравнивается, и между бедер хорошо. Хотя, с последним может и я помогаю. Твоя Тело очень хороша собой, насколько может быть хорошей мертвая девка, конечно же. И мне нравится вместе с тобой ночами смотреть в её бездонные глаза, её бездонные груди… Пусть зачастую ты и поднимаешь взгляд против моей воли и снова смотришь в глаза. Надеюсь, я заставила тебя подумать, что не такая уж ты и бездушная в отношении сисек. Но, уж прости, кости ебать я тебя не заставляла! Ты сама меня этим удивила, крошка. Засунула между ног – и трешь, сама себя ненавидя. Хоть бы рукой! Своей! Если так жалко испачкать Превосходные Пальцы Превосходной Невинной Преподобной Дочери, постучись в дверь Ианты наконец. Она мерзкая и, честно говоря, я отверну твоё лицо, потому что не захочу смотреть сама. Но это хотя бы будет живое, из плоти и крови… Ах, да. Подозреваю, что если ты и поебешься с Иантой – то лишь тем, что нарастила на её девственном плече. Костяная ведьма. Ладно, есть ещё та, кого ты зовёшь Мерси…       Харроу, да ты серьезно? Зачем раскрывать окно? Чтоб звёзды видели твою страсть? Забудь, мне нравится. А теперь ты избавишься от одежды? Если бы я только знала, куда отвернуться… Нет, ты вправду это делаешь? Я, конечно, уже купалась с тобой, но в это время предпочитала забиваться на самооое дно колодца твоей черной души. Сейчас меня туда не затягивает, и я вижу, как твоя кофта изящно летит в стекло – о, Господи, это точно ты? Моя душа не перелетела к кому-нибудь другому? Ты стягиваешь штаны вместе с бельем – хоть в чём-то ты всё та же, за что я бы хлопнула себя по лицу, но у меня уже нет лица. Твоё тело кажется мне ещё меньше без одежды. Твоя страсть совсем не помещается в нём. Как вообще можно быть такой маленькой? Нас же одинаково в Дрербуре кормили. Ты прижимаешь ладони к груди, словно пытаешься её спрятать, и я ловлю тебя на этом… Но нет, ты вдруг выпучиваешь соски между пальцев, и я кричу «о, да, детка!», но ты меня не слышишь, да и не нужно это слышать. Мне, кажется, это снится. Нифига ты повзрослела. Или наоборот? В любом случае, это забавнее, чем слушать шумы галлюцинации в твоей башке. Ты остаешься такой робкой, пусть и хочешь иного. Ты так хочешь, чтоб Тело тебя любила, и вдруг вышла из неосязаемости, коснулась твоих половых губ и втолкала свои совершенно-мертвые пальцы вглубь. Но она лишь смотрит, раскинув цепи по полу, словно павлин свой хвост. Э, как завернула! Смотрит она никак. И делает она ничего. Но она все ещё красива. А потому давай уже, бери свою кость и пихай.       И ты пихаешь, издавая хрип, который я буквально чувствую на всех уровнях твоего горла. И тебе так хорошо, когда её выступающий край трёт твой клитор, а всё остальное мнётся и впитывает в себя эту громадную твердую хрень. Да бля, ты же толком ничего не чувствуешь. Тебе оно – что по ручке погладить. Но что-то в голове твоей вновь стреляет. Её представляешь? Или тебе просто нравится факт, что тебя имеют? Думалось мне, что с этим все справлялись и при жизни, даже не проникая в твои штаны. Харроу, да ты вся цветешь, я буквально нахуй чувствую тебя гребаным цветущим бутоном, твои щеки пылают, и, о, нет, они не прикрыты краской – ты совсем нагая и глупая.       Твоя Тело тоже цветет. Да, ради таких глаз и сисек я бы тоже валялась на полу и имела себя, и унижалась, и лизала паркет, и вообще что угодно, только бы смотреть на это бесконечно. Ты вся течешь, твоя смазка облепляет эту дряхлую кость и пальцы, держащие её. И ты, оставив кость в пизде, тянешь пальцы ко рту и так неловко, но слизываешь её, мля, Харроу, тебе этим ртом целовать ваших с Иантой детей! И смотришь на Тело, прямо ради неё всё делаешь, вот послушная. И хорошо, и тошно от твоей низости. Я чувствую, что тебе вкусно, ты не торопишься вытягивать пальцы, обгладываешь их, словно желаешь обнажить до костей, твои зубы такие крепкие, они вгрызаются в пропахшую смазкой кожу и, Боже, это ахуенно. Наколдуй ещё череп и зацелуй его, придай ситуации хоть какой-то смазливой романтики. Все ещё не знаю, слышишь ли ты мои мысли, но ты берешь, колдуешь своими слюнявыми руками череп и кусаешь его зубы, влепливаешь губы в его челюсть, и ты представляешь Тело, и то, как она изящно хватает при поцелуе руками твои скулы, и ты в ответ хватаешь её скулы, не спрятанные невинно под кожей. Как тебе хорошо. Просто ахуительно.       А я реву здесь, как последняя сука. Не потому что хочу такого же. Я хочу чего угодно, лишь бы со стороны. Мне хватит и твоего «Гидеон, пошла нахуй». Ради меня не нужно ебать себя костями и истерить по ночам в подушку. Я просто хочу защищать тебя, и чтоб мы снова вот так по-дурацки дружили и играли в рыцаря и его прекрасную даму из книжек. Здесь скучно. И сыро. И ты совершенно не справляешься одна.