обнять и уложить спать

— Да его только обнимать, да спать укладывать под теплое одеяло, — Джису недовольно оглядывает задравшего к потолку подбородок Ынхёка и отворачивается. Джехён позади нее лишь кривится и уходит к собравшейся в холле толпе выживших. Вид Хёнсу даже не напоминает ей грустного щенка, хоть его большие глаза и смотрят низко в пол. Под пушистой густой челкой не видно половины его лица. Из-за мониторов с записями камер позади него ссутуленная фигура выглядит в разы меньше, чем есть на самом деле. Нелепые носки из разных пар, натянутые на штанины спортивок до того смешны, что Хёнсу в становится похож на ребенка. Коим и является. «Ему семнадцать, Ынхёк!» — хочет выкрикнуть Джису, но молчит. Единственная поддержка вышла из комнаты, сейчас они тут втроем: она, решивший отправить на смерть ребенка лидер и человек, полностью потерянный в своем положении. Джису думает, что Хёнсу был таким еще до того, как в его теле поселился монстр. — Ты бессмертен. Если хочешь жить среди нас, ты будешь делать то, что я тебе скажу. Заносчивый вид Ынхёка вызывает в Джису приступ рвоты. Сжавшийся под их пристальными взглядами Хёнсу лишь отстраненно кивает, мелким, почти незаметным движением чешет предплечье, слегка оголяя кожу — там уродливые шрамы от порезов расчеркивают мальчишескую плоть. — Я не хочу, — тихо, на грани слышимости отвечает он. — Что ты сказал? Тебя не слышно! Ынхёк не звучит грубым. Ынхёк звучит как человек, безоговорочно принявший на себя позицию лидера и не планирующий отступать. Однако Хёнсу от его слов дергается, как от удара ножом. Джису как-то слышала, как охранник из дома сказал ему тоже самое, когда она высунулась в окно покурить. «Тебя не слышно», как приказ повторить громче для человека, неумеющего вести с людьми диалог. Джису его понимала: сама была такой почти полгода после смерти единственного близкого для нее человека. — Я не хочу жить среди вас, — вопреки страху, Хёнсу поднимает голову и смотрит Ынхёку прямо в глаза. Челка все еще перекрывает половину его лица, растрепанные волосы, грязные от пыли и крови, придают ему вид затравленного, выкинутого на улицу котенка. Джису его слишком жаль. — Почему? — спрашивает она, оторвавшись от стены. Разваливающийся кирпич, казалось, удерживал ее ватное тело на ногах. Теперь, когда она потеряла опору, голова закружилась. Хёнсу, до этого не замечавший ее присутствия, дергается. Он смотрит на нее мельком и тут же закрывается: обхватывает себя руками, отворачивается и снова опускает голову. Больше он не говорит ни слова. — Мы очень виноваты перед тобой, — тетушка протягивает ему тарелку, наполненную едой, и низко кланяется: ей безмерно стыдно. Ынхёку тоже стыдно. Он видит, в каком искреннем удивлении Хёнсу рассматривает женщину, как дергаются его губы и как подступают на вечно скрытые челкой глаза слезы. На этом лице никогда нельзя было разглядеть эмоции: Хёнсу либо тщательно их скрывал, либо их не было вовсе. Сейчас, когда все в небольшой комнатке пристально смотрят на растерянного ребенка, оторвавшись от своего скудного обеда, тот снова сжимается в комок, смотрит на них в ответ — долго и пристально, так не свойственно для него, что у Ынхёка перехватывает дыхание. Они встречаются взглядами на долгие секунды, он видит в глазах человека напротив не монстра — ребенка, — потерявшегося, нуждающегося в тепле и ласке. Вспоминается тихое, брошенное Джису «обнять, уложить спать», и секундное помутнение рассудка заставляет его с этим согласиться. Но потом Хёнсу резко выскакивает из комнаты и пропадает с первого этажа, будто его и не было вовсе. Будто случившаяся сцена Ынхёку привиделась, показалась. Аппетит пропадает моментально. Невкусная, резиновая рисовая каша уже не лезет: осточертела, сил нет даже смотреть на нее. Лучше голодать. Зеленые стены, захламленные коридоры, желтый узорчатый линолеум на полу уже режут глаза. Он и до случившегося мечтал съехать отсюда поскорее, а сейчас, когда в большей части коридоров здания бродят монстры, ему не хватает лишь повода. Даже снаружи, где в огромной пластиковой трубе прячется монстр, убивший двоих, ему, кажется, будет свободней дышать. Когда он поднимается по лестнице на нужный этаж, он уверен, что монстр там лишь один — в одинокой квартире, порушенной человеком, внутри которого он живет. Сердце не начинает стучать быстрее, ладони не потеют, переступать порог металлической тяжелой двери с лестницы не страшно и не волнительно. Он лишь пугается стоящего в проходе среди прочего хлама зеркала, отмечает кучу бесхозных велосипедов, большую, порванную коробку с быстрой лапшой. На серой двери, изуродованной царапинами и вмятинами с кровавыми следами, золотым выведены цифры «1410». Именно в нее ломился первый монстр. К Хёнсу, который только что переехал в их дом и в первую же неделю наткнулся на чудище, готовое съесть его с потрохами. Сначала он дергает ручку, проверяя, поддастся ли она, но дверь оказывается запертой изнутри. Теперь он хотя бы знает, что тащился сквозь лестничные баррикады не зря, но стучать все равно страшно. Так, словно внутри будет тот стероидный громила или чудище без половины головы, и они нападут, проткнут его грудь острыми когтями и выкрутят сердце. Но внутри лишь Хёнсу, и за дверью раздается едва слышный шум упавшей на пол посудины, а потом скрежет оружия по бетону. Хёнсу смотрит в глазок и сразу приоткрывает дверь, не снимая цепочки. В его руках Ынхёк видит смастеренное Дусиком копье, а глаза, смотрящие на него из мрака квартиры и освещенные слабым коридорным светом, медленно наливаются черным. Не как у монстра, а как у озлобленного человека, зрачки которого расширяются так, что перекрывают всю радужку. И рука с копьем сжимается до побелевших костяшек тонких пальцев. — Чего пришел? — все так же тихо, как и раньше, сипит Хёнсу, едва размыкая губы. Ынхёку хочется сказать, чтобы он говорил громче, но он вовремя себя одергивает. Он все прекрасно слышал. — У тебя одеяло есть? — первое, что приходит ему на ум. Глупость, придуманная тяжелым, почти пьяным усталости мозгом. — Я не отдам свое одеяло. Сказанное веселит Ынхёка: как ребенок, отказывающейся поделиться сладостью, Хёнсу хмурит брови и продолжает смотреть куда угодно, но не в глаза. Он все еще торчит в мелком зазоре между закрытой на цепочку дверью и косяком, все еще держит в руке копье, наставленное на незваного гостя, и все еще может нажать на кнопку и пропустить через незащищенное монстром тело лидера разряд электрического тока. Ынхёк бы понял. — Впустишь? — пробует он, неуверенный в том, что дверь не захлопнется перед его лицом так, что ударит в лоб. — Зачем? Ынхёку нравится, что Хёнсу не молчит. Говорит односложно, со злостью и обидой в голосе, проявляет эмоции, но не молчит и не делает лицо каменным, полностью лишенным жизни. — Просто так. Составлю тебе компанию. — Мне не нужна компания. «Особенно твоя» остаётся невысказанным. Дверь перед лицом Ынхёка все же хлопает. Он выдыхает, понимает, что все это время почти не дышал. Нет ни разочарования, ни обиды, ни злости. Он понимает, почему Хёнсу так повел себя, поэтому отступает. Пробирается через лестничные баррикады на первый этаж, на пролете у восьмого слышит грозный рык и топот, пугается и бежит по мебели и вещам, наставленным на ступенях, вниз, пока все не замолкает. Но расслабиться больше не удается, и он запирается в охранной будке, на камерах разглядывая стероидного монстра на восьмом, и думая о том, что в карцере Хёнсу он держал без одеяла. Хотя мог взять его в любой пустующей квартире, если бы захотел. На столе собирается внушительный список пожеланий жителей, включающий в себя лекарства, одежду, предметы гигиены и полуфабрикаты, спрятанные в кладовых чужих квартир. Запасы кончаются, людям становится нечего есть, электричество отключали уже дважды, а в последней вылазке в подвал Икён едва не погибла. Ынхёку как никогда нужен был Хёнсу. Хёнсу, который неделю назад заперся в когда-то своей квартире на верхнем этаже и с тех пор ни разу оттуда не выходил. Можно было подумать, что он наконец завершил начатое когда-то — Ынхёк не знал, когда, но очевидно, что полоса вдоль не была попыткой привлечь внимание, — но он был бессмертен. Вряд ли он смог бы сжечь себя так, что никто этого не заметит. Становилась очевидной необходимость снова выйти на забаррикадированную лестницу, пробраться через диваны, через бродящего на восьмом этаже монстра, дойти до помятой двери и постучать туда снова. Но Ынхёка как никогда мучала совесть. Впервые за все время от начала наступившего конца света его мучала совесть. Он не хотел туда идти и заставлять абстрагировавшегося от внешнего мира ребенка идти на борьбу со смертью, не хотел снова видеть его черные глаза — свои или монстра, как залитые чернилами, — и обрекать себя на вечные мучения от того, что снова совершил ту же ошибку. Хёнсу много им помогал, много жизней спас, но сейчас он не был с ними, жил в своей квартире. Он там ел и спал, укутывался в одеяло, о чем и говорила Джису, но не выходил к ним. Наверняка не хотел видеть лица лицемеров, все время твердящих о том, что он опасен — даже после того, как он спасал их и приносил им теплые свитера и подушки, чтобы им было комфортно жить. Ынхёк внимательно следил за восьмым этажом через камеру видеонаблюдения и думал, что ему предпринять. Он лидер, и решать это ему — подняться к Хёнсу или сделать все самому. Но сам он считал себя настоящим трусом, хоть и знал, что сможет постоять за себя. Потому что на восьмой этаж идти было не так страшно, как на четырнадцатый. — Чего пялишься в свои мониторы? — Ыню заходит тихо, Ынхёк за своими мыслями не слышит даже хлопка массивной двери на пружине. — Монстров высматриваешь? — Ага, — он не отрывает взгляда от монитора, показывающего восьмой. Прямо под ним четырнадцатый, и глаза иногда смотрят вниз. Камера удачно захватывает нужную дверь. Ыню проходит вперед, усаживается на стол чуть поодаль от Ынхёка и машет рукой перед его глазами. Он намеренно не смотрит на нее. Она была первой, кто назвал его мудаком из-за Хёнсу. Сейчас она наверняка пришла за тем же — это не будет для него чем-то удивительным. — Как там Хёнсу? — в подтверждение его мыслей спрашивает она. В ответ он пожимает плечами и продолжает смотреть в экран в попытках заглушить удушающее чувство вины и неприязни к самому себе. — Не хочешь подняться к нему со мной? Он удивленно вскидывается на нее. Знал, что она будет говорить о нем, но совсем не ожидал, что предложит пройти сквозь кишащий монстрами дом на верхний этаж ради такого же монстра. — Зачем? — Ты же лидер, должен подавать людям пример. Они из-за тебя его мальчиком на побегушках считают. Ее тон легкий и расслабленный, на лице ни капли злости или насмешки. Она говорит настолько обыденно, будто они обсуждают вечернее телешоу со звездами. — Я тут не при чем. — А кто сказал «Я проголосовал за тебя, чтобы ты делал то, что я скажу»? Ыню болтает ногами в воздухе и без интереса рассматривает раскиданные по всей поверхности стола записи о состоянии жильцов дома, его личные наблюдения о монстрах, выписки из блога «КруКру», страницы которого успели прогрузиться до массового отключения интернета. — Я сказал это лично ему. Никто не слышал. — А я откуда тогда знаю? — ее слова — как нож по открытой ране, повторно разрывающий не успевшую зажить плоть. Потому что она права, а он в очередной раз облажался. Ыню перебирает его записи и почти незаинтересованно вчитывается в теории, выписанные с редких выпусков новостей и предупреждений от военных и правительства. — Думаешь, что облик монстров зависит от их зацикленности? Мне это смешным показалось. Какая у Хёнсу может быть зацикленность? Не зря же он стал монстром. Ынхёк об этом уже думал и давно сделал свои выводы, но переносить их на бумагу не стал. Запретил себе, потому что не знал наверняка, а написать это означало окончательно в это поверить. У Хёнсу зацикленность на саморазрушении, и проявляется она в его шрамах на предплечьях, в безвольном подчинении его приказам, отправляющим его, хилого затворника, не держащего ничего тяжелее телефона в руке, на драки с монстрами, и даже в разорванной коробке с быстрой лапшой, которую он наверняка ел с тех пор, как переехал в зеленый дом. Может, и раньше, но о его жизни Ынхёк совсем ничего не знал. Он не знал даже о том, какой Хёнсу за своей маской безэмоциональности, как он улыбается, как смеется и плачет, как рассуждает о каких-то бытовых вещах и умеет ли он стирать носки руками, а не в стиральной машинке. Все, что Ынхёк знал о Хёнсу, это то, что если сейчас он поднимется на четырнадцатый этаж со списком необходимых жильцам вещей, то он беспрекословно принесет им все. Даже если будет на грани смерти, не обвинит никого, не попросит поддержки, не скажет помочь ему обработать раны и смыть кровь оттуда, куда сам он не дотянется. — Ну что, пойдем? — Ыню, начитавшись его записей, спрыгнула со стола и перекинула пистолет из одной руки в другую. — Сиди внизу, я один схожу. Ыню пожала плечами и кивнула. Согласилась слишком легко, будто изначально пришла с таким планом. В этот раз лестница казалась ему не заброшенной мебелью и текстилем преградой, а самым настоящим испытанием. Монстр уже пару дней назад пропал с восьмого этажа или затаился в слепой зоне, поэтому шел он медленно и тихо, чтобы не издавать лишних звуков. К горлу подкатывала тошнота от одной только мысли о том, что он снова собирается выкинуть Хёнсу навстречу опасности, но отступить он не мог. У железной двери, разделяющей холл первого этажа и лестницу, дежурила Ыню с огнестрелом в одной руке и битой в другой. Она стояла там с целью подать тревогу о монстре, но само ее присутствие там угнетало. Будто вернись он сейчас, сестра выстрелит в его висок. Ставшая уже привычной за неделю наблюдения сквозь черно-белую видеосъемку дверь перед его лицом натужно скрипит. Хёнсу выглядит каким-то другим. — Постригся? — первое, что приходит Ынхёку на ум, и он оказывается прав. Рассматривая растерянное его словами лицо напротив, он наконец-то видит глаза — не черные, как он боялся, а самые обычные карие. Широкие не то от удивления его наблюдательностью, не то от природы такие — разобраться трудно, но вскинутые брови говорят явно о первом. С этой неаккуратной стрижкой, сделанной явно затупившимися ножницами, Хёнсу выглядит младше, чем раньше. Теперь он походит на свои семнадцать, и список, лежащий в кармане джинс, будто обжигает кожу через плотную ткань. Он не может отправить его на смерть, только не снова. — Тебе какое дело? — несмотря на очевидно удивление, все тем же тихим и ровным голосом бубнит Хёнсу и сразу после своих слов хлопает дверью. Ынхёк не успевает прийти в замешательство, как слышит скрип цепочки и видит, как дверь перед ним снова открывается. В этот раз полностью, и больше ничего не мешает ему рассмотреть старую, совсем пустую квартиру позади Хёнсу, его кажущийся теплым свитер и босые ноги, шлепающие по паркету вглубь темных апартаментов. Окна закрыты плотными шторами, лишь тонкая полоска света пробивается между ними, отчего мрак рассеивается мягким светом закатного солнца снаружи. Ынхёк закрывает за собой дверь и щелкает замком — лишь в целях безопасности, — а Хёнсу крупно вздрагивает и быстро берет себя в руки. Наверное, травили, думает он. Запирали дверь? Возможно, избивали. Надеялся, что хотя бы не родители. — Как ты? — несмело пробует он, присаживаясь на единственный во всей квартире табурет. Хёнсу поджимает под себя ноги и укутывает тело толстым одеялом. — Какой глупый вопрос, — фыркает он. Ынхёк против воли улыбается, наблюдая за ним. Забываются список в заднем кармане джинс и ждущая его на первом этаже Ыню. Он играется с полоской мягкого света, падающего на его руку, и то и дело переводит взгляд на пушистые подстриженные неаккуратной рукой волосы, в свете солнца кажущиеся каштановыми. Они молчат, потому что сказать обоим нечего. Но Ынхёку так необычайно комфортно здесь, на четырнадцатом этаже, в компании молчаливо сидящего в углу матраса Хёнсу, что он не хочет ничего говорить. Хёнсу громко дышит, больше сопит, будто простудился. Или будто хочет что-то сказать, но не может от кома в горле и подступивших слез. — Чего ревешь? — пробует Ынхёк. Снова оказывается прав. Хёнсу утыкается лбом в свои колени и натягивает одеяло на самую голову. Через плотную ткань до него доносятся приглушенные всхлипы вперемешку с тихим, едва слышным скулежом — Ынхёк не на шутку пугается. В сердце противно щемит от того, что он видит, и от того, что он не может заставить себя подняться и сесть рядом. Обнять, поцеловать в лоб и уложить спать под одеяло. Он молчит, Хёнсу всхлипывает, а солнце за окном окончательно садится, погружая комнату во мрак. Проходит всего три минуты. Ынхёк уверен, что они длятся целую вечность. Он наконец заставляет себя встать, не спрашивая, открывает шторы, пропуская в комнату слабый свет неба, от луны и звезд становящегося почти ясным. Он садится рядом с уже успокоившимся коконом, несмело протискивает руку между холодной стеной и напряженной спиной Хёнсу и, не чувствуя сопротивления, сжимает в ладони чужое плечо. Хёнсу немного потряхивает от быстро прошедшей истерики и он сжимается сильнее. — Прости, — выдавливает из себя Ынхёк. Извинение дается ему с трудом, и он уверен, что Хёнсу оно ничего не даст. Не хватит слов всего мира, чтобы извиниться за все то, что он успел натворить, и не хватит искренности всего Ынхёка, чтобы Хёнсу смог его простить. В прочем, он ни на что не надеется, потому что уверен — прощения он не заслуживает. Он несмело обнимает кокон второй рукой и прижимается к макушке подбородком. Все надеется, что его не оттолкнут, но чужое тело перестает даже трястись и вздрагивать. Оно снова застывает каменным изваянием, будто тех минут истерики и слез не было вовсе. — Я знаю, что считать тебя монстром было неправильно. Но все боялись. Я не мог оставить тебя среди нас без веского предлога. «Тебя среди нас» повторяет про себя Ынхёк. — Не так. Я не мог… Слова не находятся, а Хёнсу все так же молча, не шевелись сидит в его руках, будто его там нет вовсе. Говорить сложно. Ынхёк никогда не умел извиняться. Еще одна прошедшая минута кажется нескончаемой, будто проходит целый час. Но он отмеряет тиканье настенных часов, считает секунды: одна, три, двадцать пять, пятьдесят девять. На шестидесятой он трясет головой, прогоняя из нее счет, и расцепляет объятия. Хёнсу дергается. Будто неосознанно тянется за руками, едва не завалившись вбок, но быстро себя одергивает и возвращается в прежнее положение — Ынхёку почти физически больно за этим наблюдать. Хёнсу тянется к нему — к его рукам и теплу, даже обернутый в одеяло, под которым в теплом свитере наверняка жарко, — и ему становится вдвойне тошно от себя. Он тянется к одеялу, вытаскивает края из обернутых вокруг коленей рук и, не почувствовав никакого сопротивления, отводит их в стороны, являя перед собой лохматую макушку, сгорбленную спину и прижатые к груди колени в порванных джинсах, едва ли спасающих от наступающих морозов. Хёнсу снова застывает, но позволяет стянуть одеяло до конца и дает ему сползти с плеч. — Хёнсу, подними голову, — несмело просит Ынхёк. Ему страшно, как если бы перед ним сидел не подросток, боящийся его рук и взгляда, а самое настоящее чудище, готовое вот-вот на него накинуться. Он боится себя и своих действий, своих эмоций, своих дрожащих рук, поддевающих чужой подбородок. Ему страшно от того, что сердце щемит от грусти и обиды на себя и остальных жильцов, от жалости к ребенку, который внезапно перестал сопротивляться и больше не выпускал иголок. Который позволил поднять свою голову и заглянуть в свои глаза, залитые чернотой. Глаза монстра, сидящего внутри него, но не собирающегося накидываться. Потому что в уголках этих черных глаз слезы, а руки, сжимающие колени, вдруг расслабляются и падают вдоль тела. А Хёнсу утыкается лицом в шею Ынхёка и тихо, на грани слышимости сквозь всхлипы просит его не бояться. Ынхёку страшно, но не от его глаз. Ынхёку страшно, потому что теперь, увидев в Хёнсу уязвимого ребенка, сломленного, затравленного, он вдруг осознаёт, что и до катастрофы в их мире было полно монстров. А Хёнсу никогда не был одним из них.