Девяносто девять целых, девяносто девять сотых

      Четыре года назад.       Появление пиар-менеджера никогда не знаменует что-то хорошее. Взбудораженного и с толпой стажёров за спиной — тем более. — Старатель-сан! — взволнованно начинает он, поправив галстук. — Помните последний топ героев? — Энджи напряжённо кивает, сверля того хмурым взглядом. К сожалению, на тех, кто давно с ним знаком, такое не действует. — А Ястреба? Он оказался в десятке меньше, чем за полгода!       Конечно. Пламенный герой всегда пристально наблюдает за теми, кто может составить ему конкуренцию — и этот юнец, несомненно, к ним относится. Энджи даже не утруждает себя ответом. Молоденькая стажёрка за плечом одутловатого мужчины откашливается и подаёт голос — мягкий и очень тихий. — Мы провели небольшое исследование, — тщательно выдерживая ровную интонацию, начинает она, — в результате которого выяснили, что Ястреб — омега. — И что мне это даёт? — У вас с ним совместимость целых девяносто девять целых, девяносто девять сотых процента! — выпаливает зачинщик всего этого безобразия. — Ваша популярность в последнее время упала, поэтому мы подумали, что роман с молодым и известным героем поспособствует её возвращению!       У Энджи нервно дёргается глаз. Пиар-менеджер, не заметив секундного проявления его гнева, горделиво кладёт на стол какую-то бумажку. Фотография восемнадцатилетнего Ястреба — засветившегося совсем недавно и мгновенно набравшего толпу почитателей, а под ней куча мелких надписей, из которых Энджи выцепляет самую главную.       Результаты ДНК-теста: биологическая совместимость с указанным субъектом (α) составляет 99,99%.       Он делает глубокий вдох, чтобы не сжечь весь свой офис к чертям собачьим — у мебели тут, конечно, повышенная огнестойкость, но от гнева Адского Пламени это не спасёт. — Во-первых, — начинает Энджи, честно пытаясь говорить спокойно и терпя сокрушительное поражение с каждым словом, — я всё ещё женат. Вам это ни о чём не говорит? — Да, но достоверно известно, что со своей женой вы не пересекались уже почти… — Во-вторых, парню восемнадцать, мать его, лет. Восемнадцать. Я старше его больше, чем в два раза. — Да, но вы оба совершеннолет… — В-третьих, я плевать хотел на популярность. Меня интересует только количество раскрытых дел. Подытожим: я женат, этот пацан — ребёнок, мне не нужны ваши паршивые рейтинги. И если ты ещё хоть раз заикнёшься о чём-то подобном, я буду вынужден принять меры.       Под конец его голос срывается на низкое, угрожающее рычание, и, несмотря на ошейник и встроенные в костюм устройства, сдерживающие запах, каждый присутствующий ощущает несоизмеримое давление. Пиар-менеджер съёживается, уменьшаясь едва ли не в три раза, и тон его мгновенно становится лебезящим и заискивающим. — П-простите, Старатель-сан, я всё понял, мы больше не будем… а вы чего встали! У нас ещё куча дел!       Стажёры с облегчением спешно покидают помещение. Задерживается только одна — та самая, которая подхватила речь. — Старатель-сан, — уважительно обращается она, бесстрашно глядя на него снизу вверх, — извините сенсея. Он правда хотел как лучше.       Энджи недовольно щурится, но та не выказывает ни намёка на страх. Отсутствие ошейника и браслетов говорит о её принадлежности к бетам — она не почувствует его запаха, даже если он будет такой силы, что заполонит всё здание. — Как лучше не всегда значит правильно, — отвечает он тихо, мимолётно поёжившись под болезненным уколом чувства вины. Собеседница прикрывает глаза и кивает, наконец, следуя за коллегами по цеху. Старатель остаётся один и переводит взгляд на оставшуюся фотографию — он помнит Ястреба. У того — задорная ухмылка, отливающие янтарём глаза и непомерный энтузиазм в каждом движении — будто он наслаждается всеми фибрами души самим фактом того, что живёт и дышит.       Такие люди Энджи не по нраву — от них всегда слишком много проблем. Хорошо, его офис находится аж в Фукуоке, и так просто они не пересекутся. Биологическая совместимость? Чушь собачья — после изобретения подавителей, никоим образом не вредящих организму, чуть больше полувека тому назад подобное уже не играет роли в выборе пары. Неважно, альфа ты, бета или омега — право не отталкиваться от запаха есть у всех и каждого.       И Энджи не станет выбирать кого-то настолько шумного и раздражающего только из-за дурацкого теста или пиара.       ***       Настоящее время.       Никого не стоит судить по обложке.       Хрупкая низкорослая женщина может оказаться альфой с настолько сильным и подавляющим запахом, что заставит подкоситься колени мужчины вдвое выше и сильнее. А само олицетворение маскулинности — иметь тонкий слабый аромат, нежный и успокаивающий.       Энджи давным-давно перестал гадать, кто из его коллег альфа, а кто омега — не его дело, да и что это даст? В современности подобная информация практически бесполезна; в период течки и гона на работе никто благоразумно не показывается, лишь оставляя на его столе специальный документ с подтверждением. Энджи проверяет наличие подлинной печати, после чего кладёт справку в папку с соответствующими инициалами. Вот и всё.       А ведёт он вот к чему: Ястреб не похож на стереотипного омегу. Слишком наглый, слишком безбашенный и бесстрашный. Так ведут себя скорее альфы — опять же, согласно устоявшимся предрассудкам. Энджи, честно говоря, было бы плевать, если бы не стопроцентное знание того, кем он является на самом деле. Когда на топе героев Ястреб приближается и передаёт ему микрофон, зрачки и ноздри у него расширяются, рот приоткрывается, руки чуть заметно дрожат. Никому, кроме него, не видно. Энджи его запаха не чувствует — на Ястребе такой же ошейник, а костюм наверняка напичкан подавляющими механизмами, но многие обладатели мутантных причуд, по слухам, способны что-то уловить в силу острого нюха. Не в полной мере, конечно — всё-таки, гаджеты успешно работают вот уже более пятидесяти лет и продолжают улучшаться — но достаточно, чтобы чётко определить, кто есть кто.       Ястреб понял. Энджи перехватывает микрофон.       ***       Принцип работы подавляющих устройств такой: в ответ на испускаемый альфой или омегой запах вырабатывается свой, его нейтрализующий. Носят их на наиболее пахучих местах — руках, шее, а иногда и бёдрах. В большинство геройских костюмов они встроены автоматически, избавляя от необходимости носить браслеты и набедренники, но ошейника не избегает практически никто.       Тем не менее, никто и не возражает: сделан он из лёгкого, но прочного материала, на горле почти не ощущается, и, к тому же, необязателен к ношению. Все его надевают из понимания: так куда легче, удобнее и безопаснее; ходить без него — моветон.       Иногда, однако, случаются казусы.       Ному сломал их с Ястребом ошейники. Ничего катастрофического — в героике такое происходит постоянно, но, опираясь на небольшое тело, Энджи давится всеми своими доводами. Мягкий цитрусовый запах опутывает его с головы до ног — прогоняет боль и усталость, забивает лёгкие, оседает на языке — хочется попробовать на вкус полноценно — лизнуть загорелую кожу, впиться зубами, сделать своим.       Ястреба всего трясёт. Он, пускай и пострадал куда меньше, тоже едва держится на ногах. — Стара…тель-сан… т-тебя слишком много, — Ястреб дышит через рот, и смотрит, смотрит, смотрит, не прекращая, абсолютно чёрными глазами — зрачки полностью затопили радужки, и Энджи тонет в них тоже, судорожно водя языком по изнывающим жаждой укусить клыкам. — Лучше отойди, — просит он шёпотом, — я не знаю, что могу сделать. — Не могу я отойти! Ты еле стоишь! — столь же тихо возмущается он. Энджи недовольно щурится — некоторое время они играют в гляделки, но Ястреб, несмотря на потенциальную опасность, не выказывает и намёка на страх. И пахнет одуряюще хорошо — Энджи давным-давно не чувствовал запаха омеги столь близко — особенно настолько приятного. Вот, что такое совместимость на девяносто девять целых и девяносто девять сотых.       Но затем перед ними появляется худощавая фигура в длинном чёрном плаще, и дурные, будто не его мысли отходят на второй план — Ястребу всё-таки приходится отстраниться.       ***       Когда ему перебинтовывают рот, Энджи успокаивается. Силы покидают его окончательно — и пускай нос всё ещё чувствует фантомный цитрусовый душок, он ничего не сможет сделать, чтобы последовать за ним. Новый ошейник соорудят в ближайшую пару дней — а до тех пор он всё равно останется в больнице под бдительным надзором врачей.       Воцарившуюся идиллию рушит Ястреб — тоже всё ещё без ошейника. Он улыбается — жалостливо и как-то заискивающе — подходит ближе, ступая бесшумно и грациозно. Ноздри вновь улавливают этот чёртов запах — Энджи задерживает дыхание. — Я ненадолго, Старатель-сан, — заговаривает Ястреб, нервно сцепив руки — дышать он пытается ртом. Зрачки у него судорожно дёргаются, с приоткрытых губ стекает слюна, которую он быстро слизывает. Энджи всё ещё не дышит, но физически чувствует, как запах плотнеет. Снова ложится на кожу, дразняще бередит рецепторы. Он слабо мычит, призывая поторапливаться. Ястреб неловко переминается с ноги на ногу. — Прости за то, что ты пострадал… это моя вина.       И это всё, что он хотел сказать? Какой, однако, интересный мальчишка. Выглядит Ястреб действительно виноватым — но Энджи не злится на него ни капли. За что, в конце концов? То, что он пострадал — ошибка его и только его. Сказать он, об этом, конечно, не может — поэтому лишь кивает, демонстрируя, что принял извинения. И мотает головой — задерживать дыхание становится всё тяжелее; он продержался бы и дольше, но не после тяжёлой битвы.       Ястреб, наконец, уходит — чересчур медленно, будто неохотно; Энджи втягивает столь недостающий кислород, едва ли не давясь. Воздух пропах юношеской похотью, задевающей его чересчур сильно — он лишь тихо радуется тому, что сейчас слишком слаб для хоть какой-нибудь реакции.       Девяносто девять целых, девяносто девять сотых. За время работы в поле его обоняние значительно ослабло, что Энджи, честно говоря, считал только плюсом. Шанс сохранить самообладание куда больше, да и контроль над собой у него превосходный — даже во времена буйной молодости он никогда не позволял себе срываться на омегах, помогающих ему переносить гон.       А сейчас перед глазами мутится — да от чего, только от какого-то запаха, пускай и невероятно приятного конкретно для него! Им нельзя пересекаться без ошейников. Ни в коем случае.       Устройство восстанавливают на следующий же день — на время пребывания Энджи в больнице комплектом идут ещё и браслеты, и персонал вздыхает с облегчением. Никто не говорит этого вслух, но Энджи и сам понимает — он слишком сильно фонил запахом; возможно, он просачивался и в коридор, заставляя шугаться всех мимопроходящих. А всё из-за чёртового Ястреба.       Поэтому привычный вес на шее ощущается успокаивающим — это, конечно, не лишит его возможности чуять, но, по крайней мере, будет держать под контролем как минимум Ястреба. В следующий раз тот показывается тоже в ошейнике и браслетах — незадолго до того, как Энджи выписывают.       Выглядит получше, чем в последнюю их встречу, и, слава богу, совершенно не пахнет. — Старатель-сан! — выпаливает он, сжав кулаки. — Прости за моё недавнее поведение! Этого больше не повторится, обещаю! — Не извиняйся, — вздыхает Энджи тяжело, — мы не могли это контролировать.       Меж ними висит некоторая неловкость — Ястреб по-прежнему выглядит искренне обеспокоенный случившимся — непохожим на себя самого, обычного ехидного и беззаботного. Нужно успокоить его как-то ещё. Энджи, поразмыслив, решает сказать то, что думает — обычно так у него получается лучше всего. — И мне плевать, альфа ты, бета или омега, и как я для тебя пахну. Это просто биология. А благодаря этому, — он стучит пальцем по ошейнику, — мы спокойно её контролируем. Не переживай из-за того, чего даже не произошло.       Окончательно уверившись в том, что Энджи не злится, Ястреб расцветает в улыбке и шутливо отдаёт честь. — Сэр, есть, сэр!       И всё, вроде как, возвращается на круги своя. До аэропорта они идут вместе — никто и не заикается о прошедшем, и Энджи чувствует себя на удивление комфортно — даже когда Ястреб его подначивает. За плещущимся в золотых глазах весельем таится искреннее тепло — Энджи не совсем понимает его природу, но решает для себя, что оно определённо не противно.       Биология действительно не играет никакой роли. Уже к вечеру Энджи забудет, как сладко и маняще пах молодой омега, никогда об этом не вспомнит — да и незачем. Он проникся к герою-Ястребу уважением — и поймал себя на мысли, что не против подружиться с Ястребом-человеком.       Уже дома, в Мусутафу, Энджи видит сон. Воздух насквозь пропах потом и сексом; и чем-то невыносимо вкусным, только разогревающим похоть. Он лежит на спине и ничего не видит в темноте, но чувствует, как на пресс опирается чья-то небольшая ладонь, и улавливает отблеск чужого бешеного взгляда. — Старатель-сан, — выдыхает до дрожи знакомый голос — Ястреб скачет на его члене и трепещет крыльями — перья мягко задевают загрубевшую кожу. Энджи вцепляется в мускулистые бёдра, обхватывая их почти полностью — вдавливает пальцы до синяков, и Ястреб низко воет от похоти. — Да, да, да! С-сильнее!       Энджи слушается. Он не думает совершенно ни о чём, подминая Ястреба под себя — тот царапает его спину и плечи, ведёт языком по шее — там, где пахнет сильнее всего — прихватывает зубами. Когда Энджи чувствует, как начинает набухать узел, он входит по самое основание — и Ястреб потрясённо кричит, закатывая свои безумно красивые глаза.       В грудине удовлетворённо что-то рокочет — Энджи осознаёт, что зарычал, как самый настоящий зверь, осклабившись и низко склонившись над доверчиво подставленным горлом. Моё, бьётся в сознании истерично. Моё, моё, моё. Только моё. Ястреб притискивает его к себе вплотную — член Энджи в нём, тело Энджи на нём, клыки замерли над самым уязвимым местом. Он кусает — до крови, почти со всех сил, связываясь, и просыпается с тяжёлым выдохом, бешено колотящимся сердцем и стиснутой на члене ладонью.       Девяносто девять целых, девяносто девять сотых. Энджи почуял его всего дважды — и этого, тем не менее, хватило с головой. Возможно, будет не так просто, как ему казалось изначально. Он, однако, не намерен позволить животным инстинктам завладеть собой — это всего лишь чёртова биология, которую человек разумный давным-давно себе подчинил; это ничего не значит, это не меняет дела.       Касаясь себя, он определённо не представляет текущего Ястреба, всем своим существом умоляющего сделать его своим. Биология и ничего более. Он удержит её под контролем. Вот и всё.       К тому же, география на стороне Энджи — они с Ястребом не смогут часто видеться банально в силу огромного расстояния между их агентствами. А если он не будет видеть, то и думать, и вспоминать так часто тоже не будет.       Правда, весь этот гениальный план летит под откос почти сразу же — когда Ястреб с уже привычной улыбкой на всё лицо появляется на подоконнике его офиса. Энджи начинает думать в ту же секунду. Зачем и почему он здесь? — Старатель-сан! Был тут по делу, решил заскочить к тебе! — Привет, Ястреб, — кивает он настороженно.       Итак, Энджи Тодороки ничего не имеет против Ястреба. Они отлично сработались в Кюсю — обижать его грубостью и агрессией совсем не хочется, но и подпускать ближе — тоже. На него слишком сильно подействовал запах — всё из-за чёртовой совместимости. С Рей она едва переваливала за сорок процентов, потому и контролировал он себя гораздо лучше — теперь же не может отделаться от мысли о том, что и свой, и ястребов ошейник способен сломать двумя пальцами.       Это сулит проблемы. Но — делать нечего, остаётся лишь вежливо кивать и стараться не подходить вплотную — чтобы не увидеть ненароком реакцию Ястреба. Он ведь учуял Энджи ещё тогда, на топе героев.       Он не хочет, чтобы биологическая совместимость как-то препятствовала возможной дружбе. Поэтому Энджи делает то, что делал на протяжении десяти лет, чтобы не свихнуться: запихивает всё то, что ему не нравится, подальше, и игнорирует, когда оно показывается. Так и выходит. Ястреб сидит на его столе, болтая ногами, и трещит без умолку — про тонну мелких сошек, про недожаренную курицу, про сегодняшний маркет, ради которого он и явился в Токио. — Стой-стой-стой, — Энджи прерывает его, — ты серьёзно прилетел сюда ради… — Мерча! — радостно заканчивает Ястреб. — Он начинается сегодня в три. Хочешь сходить со мной, Старатель-сан? — У меня работа. — Жаль, — вздыхает он разочарованно. У Энджи даже складывается впечатление, что по-настоящему — будто и вправду хотел позвать его с собой. — Я освобожусь после пяти. До скольки ты там будешь? — До закрытия! — вскидывается Ястреб мгновенно. — Ты можешь успеть!       Энджи вздыхает — впору бы пожурить, возразив, что сорокашестилетнему мужчине нечего делать на… подобных мероприятиях; что он, к тому же, Герой Номер Один — герой, публичное лицо и вообще… но юнец смотрит с таким неподдельным детским восторгом, взволнованно трепеща крыльями, что, отказавшись, он, наверное, возненавидит себя ещё сильнее — только потому, что расстроил.       Поэтому Энджи проглатывает отказ и кивает, побеждённо прикрывая глаза. — Тогда увидимся! — Ястреб по-быстрому оставляет свой номер и бесстрашно выпархивает в окно, не спеша, впрочем, ускоряться и пропадать из поля зрения — огромные крылья двигаются степенно и величественно. Он словно… красуется.       И на что Энджи, чёрт возьми, только что подписался?       ***       Странную неловкость ситуации неожиданно сглаживает Шото. Звонит он в четыре — и, чуть ли не впервые в жизни, просит. — Послушай, мы с друзьями хотим попасть на маркет, но одних нас не отпускают, а Айзава-сенсей занят. Ты же до пяти сегодня? — его сын, обычно спокойный, звучит — ну, для себя, по крайней мере — почти взбудоражено. На фоне слышится чей-то раздражённый вопль, а следом — голос бархатистый и чуть успокаивающий. Энджи полагает, это те самые друзья, о которых идёт речь. — Да. Я подъеду, — отзывается Энджи. — Спасибо, — говорит Шото мягко, и тихая благодарность приятно отдаётся в груди, согревая даже лучше Адского Пламени.       Хорошо, он будет на маркете с Ястребом не наедине — и, как бы Энджи ни корил себя за этот факт, он вызывает непомерное облегчение. Похоже на трусливый побег — а он никогда не был трусом. Однако можно оправдаться тем, что Энджи банально не хочет проблем — ни себе, ни Ястребу. Только и всего.       Дети в машине выглядят очень довольными — ну, кроме Бакуго. Хотя он, как Энджи видел, довольным не выглядит никогда. Не таким злым — возможно.       Они подъезжают за час до закрытия — и подростки едва не срываются с цепи; Энджи поспевает за ними без труда, но, стоит признаться, попытки усмотреть за тремя хаотично мечущимися туда-сюда силуэтами уже заставляют напрягаться. Он без лишних слов скидывает координаты на полученный не так давно номер; громко приказывает детям ненадолго остановиться. — Старик, мы можем не успеть! — рычит Бакуго громко. — Бакуго, подожди тридцать секунд, — вздыхает Энджи устало. Ждать приходится даже меньше — Ястреб появляется перед ними почти мгновенно. — Старатель-сан! — приземлившись, он неловко балансирует на пятках, но почти сразу выпрямляется, высоко вскидывая крылья и встряхнув внушительным пакетом с неизвестным содержимым. — Ястреб-сан! — восхищённо вопит Мидория, мгновенно заприметивший показавшегося героя. — А можно ваш автограф?       Ястреб, кажется, не ожидал увидеть кого-то ещё. На секунду он теряется и тушуется, но тут же восстанавливает самообладание. — Запрягли присматривать за детьми, а? — усмехается он чуть неловко. — Он сам запрягся, — отвечает вместо Энджи Шото, с любопытством воззрившись на новоприбывшего, — я очень признателен за помощь отцу, Ястреб-сан. — Без проблем, — ухмыляется тот и треплет его сына по волосам — Шото чуть краснеет, но не отстраняется.       Шото тоже омега. Это нисколько не мешает ему преуспевать на геройском поприще, в очередной раз ломая устоявшиеся стереотипы — он сильный, спокойный, рассудительный и с лёгкостью составит конкуренцию любому альфе. Энджи мельком осматривает Бакуго и Мидорию — на последнем нет ошейника. Повезло. Бакуго же, будучи в гражданской одежде, закован во все устройства сразу — Энджи не удивится, если кто-то с его характером носит ещё и набедренники. Он помнит себя в его возрасте — только браслетов и ошейника не хватало, а сам Энджи не был в силах контролировать рвущийся наружу запах, слишком хорошо демонстрирующий все его эмоции. Нестабильный подросток стал нестабильным взрослым — и тот смог сыграть на публику, обманув всех вокруг и в том числе себя; но правда в том, что долгое время он совершенно не отличался от того злого и напуганного ребёнка, возомнившего себя достаточно большим и ответственным, чтобы брать ответственность уже за кого-то другого. Достаточно глупым, чтобы посчитать, что с этой ответственностью он справится. — Старатель-сан? — низкий голос Ястреба вырывает его из охватившей пелены самоненависти — Энджи уверен, что никоим образом её не продемонстрировал; и даже в ином случае его эмоции не считать по запаху. Тем не менее, Ястреб чуть хмурится, глядя снизу вверх — словно пытаясь пробиться сквозь возведённые стены и понять, что у него на уме. — Всё в порядке? — Просто задумался, — отмирает Энджи, — пойдём.       Маркет оказывается неофициальным — то бишь, полным исключительно фанатского мерча. Энджи без особого удивления замечает миллион Всемогущих, сшитых, нарисованных и смастерённых на разный лад; Мидория скупает особенно красивых с жадно горящими глазами, Шото тратит реже, но с не меньшим энтузиазмом; Бакуго же своим лицом пугает продавцов так, что почти все делают ему скидку, но, видит бог, и этот ребёнок очень радуется, пускай и не показывает.       Ястреб же Всемогущих игнорирует и просто стоит поодаль, любопытно озираясь. — Ждёшь чего-то? — ради приличия интересуется Энджи. — Кого-то. Она подойдёт ближе к закрытию. Работает допоздна, — Ястреб неловко трёт затылок. — Полчаса осталось. Думаешь, явится? — Надеюсь.       Далее они неуклонно продвигаются по намеченному пути Ястреба, постепенно отдаляясь от центра. В глазах перестаёт рябить от обилия жёлтого — других, менее известных и популярных героев, становится значительно больше. Энджи даже различает пару версий себя.       Бакуго же задумчиво стоит напротив нескольких игрушек с героем, давно ушедшим в отставку — Алым Бунтарём, если он правильно помнит. Поразмыслив, просит одну у продавца. — Он тебе нравится? — спрашивает Шото нейтрально. — Это дерьмоволосому, — передёргивает плечом тот. — Мило. — Нихрена! — огрызается Бакуго. — Будет мне должен.       Шото, к его чести, не комментирует то, как еле заметно покраснели у друга уши — лишь добродушно похлопывает по спине, и они идут дальше.       За маленькой непримечательной стойкой спешно раскладывает собственноручно сшитые игрушки смутно знакомая девушка — Энджи узнаёт себя, Ястреба и Мируко. Она выглядит так, словно не спала двое суток — бледная, уставшая, с кругами под глазами, но оттого не менее счастливая. Закончив, она удовлетворённо улыбается, поправляет очки и усаживается на стул — ждать немногочисленных покупателей. Ястреб подскакивает к ней мгновенно. — Мне Старателя, если можно! — ухмыляется он, и девушка вздрагивает. — Ястреб-сан?.. — лепечет она робко, мгновенно раскрасневшись. — Да, к-конечно! Держите, с вас, ээ… восемьсот пятьдесят иен. — Спасибо! — бодро отвечает Ястреб, пихнув игрушку в пакет — Энджи начинает догадываться, что конкретно там лежит. — Старатель-сан, — она, наконец подняв взгляд, обращает внимание на него, выглядя уже не настолько застенчиво, — не ожидала увидеть вас тут. — Так пернатый фанат этого старика? — вклинивается вдруг Бакуго. — Жесть. — Старатель-сан мой любимый герой! — возмущённо восклицает девица. — Я стажировалась у него в агентстве несколько лет назад в качестве помощника пиар-менеджера! И до сих пор этим очень горжусь!       Так вот, почему у него возникло чувство дежавю. Это та самая стажёрка — за прошедшие годы она обзавелась очками и подстриглась, вот он её сразу и не признал. Заметив, как пристально он смотрит, девушка вновь смущается, осторожно покосившись сначала на него, потом на Ястреба. Энджи видит в этом намёк и едва заметно качает головой. Она коротко улыбается и хмыкает. — Ну у вас и вкус, — фырчит Бакуго, не уловивший недолгой перемены атмосферы, — а можно мне крольчиху? — Мируко-сан? Конечно. Тысяча иен.       Бакуго разницу в цене, несмотря на однотипность обеих игрушек, не комментирует — только недовольно щурится, но та и бровью не ведёт, нисколько не напуганная агрессивным настроем. Раз уж она не испугалась Энджи тогда, то какой-то подросток её и не поколышет. Признав поражение, Бакуго отдаёт деньги, и та принимает их с видом крайне довольным, мгновенно сменив гнев на милость. — Спасибо, — искренне благодарит она, — не думала, что продам сегодня хоть что-то. — У вас хорошо получается шить, — вклинивается Энджи, — не принижайте свои навыки и трудитесь дальше.       Получив комплимент от Энджи, девушка просияла — и улыбнулась обезоруживающе широко. — Ну раз уж вы так говорите, Старатель-сан, — она смущённо трёт шею; Энджи внезапно приходит в голову, что девчонка вполне может быть… влюблена. Это не редкость — восторженные фанаты часто возводят в абсолют своих кумиров; идеализируют их целиком и полностью, что и приводит к внезапно проснувшимся чувствам.       Что бы сказала эта девочка, если бы узнала, кем он был на самом деле? Что бы сказал Ястреб, сейчас крайне счастливый из-за покупки? Энджи заслуживает ненависти — он принял бы её, не дрогнув. Он должен расплатиться за то, что сделал. Он может сколько угодно исправляться, становиться лучше и осознавать свои ошибки — но это никогда не компенсирует причинённого ущерба, не вернёт к жизни Тойю, не сгонит шрам Шото, не заставит Рей забыть десять лет жизни в больнице.       Да, столкнуться с последствиями рано или поздно придётся. И Энджи выдержит — потому что иного варианта не существует. Он справится со всем, что ему предначертано, а затем будет гореть в аду до скончания веков.       А пока что он малодушно радуется — времяпровождению с сыном и его близкими друзьями; ошивающемуся неподалёку Ястребу, почему-то прицепившемуся именно к нему и никак не отстающему. Хорошему Ястребу. Славному Ястребу. Тому, чьё благорасположение Энджи совершенно не заслуживает. И, тем не менее, нагло им пользуется. Неправильно это. Абсолютно неправильно.       Но — Ястреб слишком ласково смотрит, слишком ласково улыбается — всего его — с лишком. А Энджи — Энджи всегда был эгоистом.       Поэтому он наслаждается недолгим хрупким спокойствием — рядом с тем, кто, возможно, станет его другом на какое-то время. — Фу-ух! Наконец-то, — Ястреб победоносно вскидывает кулак, — я купил всё, что хотел!       Он не кажется хоть сколько-то смущённым тем фактом, что Энджи только что засвидетельствовал проявление его фанатизма. Разве что уши чуть зарделись, но сам Ястреб выглядит ровно так же, как и обычно — полным энтузиазма и амбиций юнцом. Вероятно, это всего лишь маска — Энджи не раз слышал о методах воспитания Комиссии, и никогда — что-то хорошее. Многие дети ломаются ещё до того, как становятся героями — а куда деваются испорченные инструменты, никому не известно.       Всего лишь слухов недостаточно, чтобы обвинить. Но Энджи держит ухо востро и жертвует немалый процент заработка в благотворительные фонды; чаще всего жертвам домашнего насилия. Это, опять же, ничего не исправит, но поможет хоть немного тем, кто страдал из-за таких, как он. — Ты был здесь всё это время ради этой игрушки? — спрашивает Энджи осторожно. Ястреб в ответ широко улыбается. — Не только! Хотел увидеться напоследок с тобой, Старатель-сан.       Шото озадаченно клонит голову набок, Бакуго на фоне усиленно изображает рвоту; Мидория же загорается энтузиазмом. — Старатель-сан ваш любимый герой? — Ага, — без промедления кивает Ястреб. — А как вы относитесь к Мируко-сан? Вы светились вместе пару раз! — У нас хорошие отношения. Я считаю её другом, — он, кажется, чуть смущается; Энджи чувствует, как неприятно колет что-то в груди. Мидория выглядит готовым продолжить диалог, но его вовремя прерывает Бакуго. — Ботан, хватит быть ботаном. Пора домой. — Мне тоже, — Ястреб салютует им и вот-вот срывается с места, но Энджи внезапно — даже для себя самого — окликает его. — Ястреб, подожди. Ты прямо сейчас полетишь в Фукуоку? Дорога неблизкая. — Я знал, на что шёл. А с Несокрушимыми Перьями это не займёт много времени. — Можешь остаться у меня. Поспишь в свободной комнате.       Теперь удивляются все четверо. Под пристальными взглядами Энджи становится неловко — он никогда не любил внимание. — Что вы уставились? Просто оказываю услугу. — Ты никогда так не делал, — проницательно подмечает Шото. Впрочем, больше он не говорит ничего. — Я… согласен. Спасибо, Старатель-сан. Пара лишних часов сна не помешает. — Не за что.       Бакуго, к всеобщему изумлению, молчит, но лицо всё говорит за него. Тем не менее, выходя из машины, он бурчит короткую благодарность вместе с Мидорией и Шото. А дальше водитель везёт их к семейному поместью Тодороки. Ястреб молча сидит, задумчиво нахмурившись и сцепив руки в замок. Сейчас он странно серьёзен и — наконец-то — искренен. Энджи нравится видеть его таким. По неизвестным причинам. — Почему ты позволил остаться, Старатель-сан? — спрашивает Ястреб тихо и осторожно, запрокидывая голову. — Ты почти спас мне жизнь в Кюсю, — хмыкает Энджи, — разок пустить тебя переночевать — пустяк. — Ну конечно, — Ястреб чему-то усмехается, — возвращаешь должок, верно?       Не только. Он хорошо провёл время — он хотел бы ещё. Он постоянно думает о том мягком цитрусовом запахе, заглушившем горящую боль на половину лица. Но — это может всё испортить. Поэтому Энджи не отвечает и просто распахивает дверь, безмолвно приглашая на свою территорию. Дома и квартиры обычно всё-таки пропитываются запахом обладателей — на своей территории все снимают браслеты и ошейники, но здесь, помимо Энджи, пахнет ещё и Фуюми — это, наверное, хоть сколько-нибудь должно сгладить возможные последствия.       Оба его старшие дети альфы. Нацуо — бета. Рей — омега, но её нога не ступала на порог их обители вот уже почти десять лет, потому и запах давным-давно выветрился. Он мог бы немного успокоить Ястреба. Шото же здесь бывает совсем редко последнее время, но едва уловимый дух всё-таки присутствует — Энджи, пожалуй, отдаст Ястребу его комнату сегодня. Фуюми и Нацуо остались у друзей; таким образом о госте знает лишь Шото и его одноклассники. Лучше бы так оставалось и впредь.       Энджи отводит Ястреба в спальню сына и даёт комплект постельного. Показывает, где ванная, и идёт готовить ужин. Лично он не особо любит острую пищу, пускай она и хорошо стимулирует «огненное дыхание» — так уж вышло, что больше Энджи нравится сладкое. Но — геройский рацион не предполагает много углеводов, поэтому лишнего себе позволить нельзя. Приёмы пищи строго по расписанию; умеренные порции пять раз в день. Если смена прошла без особых происшествий, тренировка в додзё. Никаких поблажек. Он пойдёт туда в девять — заодно выпустит пар и избавится от неуместных мыслей.       Его стряпня Ястребу нравится. Тот мельком упоминает, что редко ест домашнюю еду — и та, что у Энджи, чрезвычайно хороша. Между строк виснет «я бы ел её всегда». Энджи сухо кивает и уходит, надеясь, что по возвращении Ястреб уже будет спать. В додзё он проводит около пары часов, может, даже, слегка перетрудившись — под конец начал перегреваться. Ошейник по привычке снял; теперь от него, наверное, разит на всё помещение.       Главное, чтобы не дотянулось до спален — остальное нестрашно. Когда Энджи идёт мыться, дышать приходится через раз — нос игриво щекочет приевшийся цитрусовый душок.       Ничего смертельного. Так Энджи думает, укладываясь на футон. Привычно листая Сеть Героев перед сном. Постепенно засыпая.       А просыпается он от возбуждения. Стоит так, что больно — Энджи спросонья не сразу понимает, что послужило причиной, но, принюхавшись, осознаёт мгновенно.       Ястреб, Ястреб, всюду Ястреб — во тьме ему мерещатся проблески красных перьев, золотые глаза, ехидная, жадная ухмылка. Но его тут нет — комната пуста, сёдзи задвинуты. Только запах повсюду — сильный, отчётливый, зовущий. Ощущение, что Ястреб стоит прямо перед порогом — замерший неподвижно, не решающийся сделать последний шаг.       Ждёшь чего-то?       Кого-то.       Энджи задерживает дыхание. Это не особо помогает — Ястреб на его коже, в его лёгких — словно взаправду сейчас трогает. Словно Энджи обжимается с ним, стискивая крепкие бёдра, тычется в открытое горло носом, гладит и мнёт горячую кожу. Скорее всего неидеальную — с рубцами и шрамами, грубую, как у всех героев. Но так даже лучше. Ястреб ему понравится любым — Энджи не сомневается.       Нужно лишь позволить войти. Преодолеть эту хрупкую, незначительную преграду; обрушить последнюю стену и отозваться. Если они оба хотят, зачем сдерживаться? То немногое, что осталось от его рациональности, не отравленное манящей сладостью, однако, протестует. Нельзя. Ему всего двадцать три. Он ничего не знает. Он заслуживает кого-то лучше. Это просто биология. Ничего критичного.       Если Ястреб действительно осмелился приблизиться, то, должно быть, уже знает, что Энджи проснулся. Важно лишь не дать ему повода начать действовать — а он умеет сдерживаться. Дышит через рот, абстрагируется от ощущений, не трогает себя — лежит ровно, расслабляется, как может, зажимает нос.       Всё в порядке. Мальчишка неглупый — наверняка сам прекрасно всё понимает. Они оба — взрослые люди, а не подростки под гормонами. Инстинкты ничего не решают. Ястреб знает. Должен знать.       Энджи не двигается минуту, две, три. За это время ему почти удаётся забыть о том, как сильно здесь пахнет Ястребом — он привыкает. Часы тикают и тикают, словно отсчитывая секунды до его поражения; но Энджи не даёт вырваться заветному имени, удерживает под контролем эмоции и животные порывы.       Ощущение чужого присутствия развеивается не сразу — Энджи позволяет себе двигаться спустя, по ощущениям, вечность. Деревянными ногами подходит к окну. Распахивает настежь. И дышит, наконец, полной грудью, в который раз пытаясь забыть о том, что почувствовал. Он по-прежнему не прикасается к стоящему колом члену, опасаясь, что это может… спровоцировать некоторые нежелательные события.       Потерпит. От недотраха ещё не умирали, верно? Теперь, однако, Энджи жалеет, что пренебрегал плотскими утехами последнее время — его гоны сбавили в интенсивности, и он легко переносит их самостоятельно.       На данный момент он чувствует себя так, словно вновь стал подростком с неуёмным либидо и шилом в заднице — потребность потрахаться вот прямо сейчас за прошедшие лет двадцать никогда не была настолько великой. Может, завтра он сходит в бар после работы. Развеется. И не будет представлять Ястреба на месте случайного партнёра.       Утром у него начинается гон — почти на месяц раньше положенного. К счастью, юнец догадался уйти, оставив на холодильнике записку.       «Завтрак на столе. Надеюсь, ещё увидимся ;)»       Яичница — из трёх яиц и гор бекона. В иной раз Энджи отведал бы её с удовольствием, но сейчас голода он не чувствует совершенно — в голове настойчиво зудит желание спаритьсясвязатьсяукусить. Чёртов Ястреб. Это всё чёртов Ястреб.       Поставив яичницу в холодильник до лучших времён, он наливает воды и уходит с ней к себе, не чувствуя сил ни на что, кроме самоудовлетворения. Отправив краткое сообщение с уведомлением о своём состоянии, Энджи, наконец, забывается в похоти, не сдерживая голоса. Зовёт он лишь одного человека, чего не делал, кажется, никогда. Ни разу за всю жизнь.       Вернувшаяся первой Фуюми, мгновенно понявшая, в чём дело, без лишних вопросов приносит ещё воды, мгновенно исчезнув за дверью. Запах родственника действует успокаивающе — Энджи вдыхает и чувствует, как на мгновение проясняется в голове.       На следующий день, когда всё должно было быть не так плохо, приходит врач — традиционно бета. Измеряет температуру и давление, задаёт вопросы о состоянии, берёт анализ крови. Справку вручает прямо на месте — «даже я чувствую, как от вас пахнет». — Вы сказали, гон начался раньше положенного? — уже под конец спрашивает он. — Не знаете, что могло послужить причиной? Для вашего возраста это чрезвычайно странное явление.       О, Энджи прекрасно знает, в чём причина. Со здоровьем у него всё прекрасно — органы находятся в отличном состоянии и работают без перебоев; не зря он строго соблюдает давным-давно заданный режим дня. Пьёт витамины. Регулярно обследуется — в его агентстве, как и положено, каждый год проводится обязательный медосмотр всех работников. — Мальчишка, — выдыхает Энджи сквозь сжатые зубы, — снял вчера на ночь ошейник. Я его почуял. Не стал с ним ничего делать. А утром, когда он ушёл, началось. — Как он для вас пах? — взволнованно вскидывается собеседник. — Этот омега.       Так, что его хотелось сожрать. — Очень сильно. Никогда такого не было. И никто на меня так не влиял. — Возможно, ваша совместимость выше восьмидесяти процентов… — Выше, — вздыхает Энджи устало, — девяносто девять целых, девяносто девять сотых. — Ничего себе! Вероятность подобного меньше одного процента. Вам очень повезло. Не упустите его.       Энджи возразил бы, но ему очень уж не хочется продлевать время пребывания постороннего здесь — на второй день легче совсем не стало. Он, напротив, чувствует, как желание с каждой секундой только нарастает — нечто в нём тоскует по близости, которой даже не было.       Обычно его гон длится трое суток. Максимум — трое с половиной.       На этот раз вышло все пять. Энджи кое-как заставил себя поесть пару раз, принять душ чуть больше, но в основном просто валялся на футоне с дюжиной пачек салфеток рядом. У него болело всё тело, голова раскалывалась и пульсировала, сам он чувствовал себя так, словно не спал несколько суток кряду. — Выглядишь дерьмово, старик, — вроде как, практически с сочувствием комментирует Нацуо, когда Энджи выползает из своей комнаты, наконец-то способный твёрдо стоять на ногах. — Фуюми сказала, в комнате Шото ночевал какой-то омега. Это из-за него? — Скорее всего, — не отпирается Энджи. Если Ястреб будет ночевать здесь опять, то только в ошейнике. Он не хотел бы посвящать своих детей во… всё это. Пускай и посвящать-то не во что. — И что ты собираешься делать? — настороженно спрашивает Нацуо. — Ничего. Я не животное, — хмуро отзывается Энджи. И повторяет — привычно и заучено. — Это просто биология. Я… не испорчу из-за неё ещё одну жизнь. — Надеюсь, хоть это обещание ты сдержишь, — передёргивает плечом сын, но, как ему кажется, облегчённо, — не натвори ещё больше глупостей.       Энджи кивает. Он и без того наломал дров — более чем достаточно. Нечего добавлять к ним ещё.       ***       Так уж получается, что с Ястребом они пересекаются вновь — когда Энджи стажирует мелких. К счастью, на… инцидент тот не намекает ни словом, ни жестом — может, из-за их присутствия, может, сугубо из уважения к Энджи. И он охотно подхватывает общий нейтральный настрой, держась спокойно и вежливо, пускай и охваченный эмоциями с головы до ног.       Дело вот в чём: Ястреб, ко всему прочему, нравится ему ещё и как человек. Без учёта всяких запахов и совместимостей. Это странно — Энджи редко питает симпатию к кому-либо; максимум — уважение. Энджи завидовал Всемогущему и уважает его; уважает всю десятку и Ястреба в том числе. Просто никого из них не хотелось иррационально узнать лучше, никто не располагал его к себе несмотря на очевидную несовместимость характеров.       Всё в Ястребе должно, по идее, отталкивать Энджи, но почему-то выходит с точностью да наоборот.       Наверное, дело в том, сколько мягкой симпатии и открытой приязни в чужом взгляде — он непривычен к вниманию подобного рода. — Старатель-сан! Не хочешь выпить после работы? — заговорщицким шёпотом спрашивает Ястреб, пока дети плетутся где-то позади. — У меня полным-полно бумаг, которые нужно подписать и заполнить. Я буду в агентстве допоздна. — Давай помогу! Раз уж я здесь, — он обворожительно улыбается. Энджи не чувствует себя способным сопротивляться этой улыбке — уж слишком Ястреб хорошенький. Дурацкое, почти пошлое определение, которое и комплиментом-то трудно назвать — но Ястреб — молодой, красивый и умелый — ассоциируется именно с ним. Оно застревает в глотке, назойливо вертится на языке, но Энджи не позволяет себе хоть как-либо намекнуть. Если Ястреб хочет с ним выпить — что же, он совершенно не против. Зелёная лампочка на его ошейнике, говорящая о стабильности работы, мигает красным пару раз, как полицейская сирена — это говорит о том, что он, возможно, стал испускать слишком много феромонов. От восторга. Или возбуждения. Последнюю мысль Энджи заталкивает на самые задворки своего разума — к десяткам других таких же. Гадких. Неправильных. Инстинктивных. Он должен отказаться — оттолкнуть юнца, увеличить дистанцию, не дать им сблизиться на животном притяжении ещё сильнее.       Тем не менее, несмотря на все эти мысли, полные немого упрёка к самому себе, Энджи побеждённо прикрывает глаза и кивает. И Ястреб улыбается — так счастливо, что слепит.       В шесть вечера, бесстрашно усевшись на его стол и болтая ногами, Ястреб корпит над отчётами по сегодняшним происшествиям — то и дело Энджи ловит взгляд золотистых глаз, которые тот тут же отводит, возвращаясь к бумагам. — Давным-давно не занимался такой фигнёй, — бормочет Ястреб под нос устало спустя пару часов — бумаг, которые необходимо разгрести, тем не менее, стало гораздо меньше. И стопка уменьшилась намного быстрее — ещё чуть-чуть, и они закончат. Но Энджи вдумывается в смысл произнесённого и ненадолго виснет. — Почему тогда попросился? — озадаченно спрашивает он. Ястреб улыбается — и улыбка эта не означает ничего хорошего. — Потому что это ты.       Ты перегибаешь палку, мальчишка, хочет сказать Энджи, но почему-то не говорит. Это тебе не шутки. Ты же понимаешь, что делаешь? Ястреб перегибает. Не шутит. И всё понимает — он же одарённый и сообразительный, он не может не понимать. Энджи пригвождает его к месту тяжёлым, угрожающим взглядом; Ястреб вздрагивает, но отнюдь не от страха. Индикатор тревожно мигает — и у него самого наверняка тоже.       Эти штуки могут не выдержать — во время течек и гонов они, как правило, не помогают. Или когда носитель испытывает слишком сильные эмоции. Энджи улавливает — не тень даже, призрак цитруса, и — он должен прекратить это немедленно. Сказать перестать. Сказать хоть что-нибудь.       Но он молчит, и Ястреб молчит тоже. Похоже на игру, правила которой Энджи неизвестны — его втянули силой, ничего не объяснив, и теперь ему приходится тщательно обдумывать каждый свой шаг, дабы не совершить непоправимого.       Всё это время Ястреб якобы незаметно приближался к нему — с края стола ближе к центру, где уселся Энджи. Рука его почти задевает упругую ляжку — он может пощупать и оценить её даже сквозь одежду. Ястреб с удовольствием позволит. И именно поэтому Энджи сдерживается — заканчивает работу быстро и слегка неряшливо, откидывается на спинку кресла с удовлетворённым вздохом, притворившись, что не замечает разочарованной гримасы. — Ты всё ещё хочешь выпить? — спрашивает Энджи со смутной надеждой, что Ястреб-таки отстанет. — Конечно! — Ястреб отставать и не думает. Он по-прежнему сидит на столе, чуть раздвинув ноги будто бы приглашающе. — Но если у тебя есть другие идеи… — Выпить так выпить, — слишком быстро отзывается Энджи. Что за настырный мальчишка? Кого угодно другого на его месте Энджи давным-давно отшил бы — возможно, даже в грубой форме. Но Ястреб — это Ястреб. Позволяющий заглянуть под свои многочисленные маски лишь изредка, и каждый такой раз западает Энджи глубоко в душу. Со своим полным искреннего восторга выражением лица и обезоруживающим обожанием — вряд ли дело лишь в запахах и совместимости. Они вызывают лишь физическое, плотское желание, но — кто бы согласился остаться и корпеть над скучными, нудными бумажками сугубо ради секса? Столь по-детски радовался случайным встречам? Смотрел… так. Преданно. Открыто. Почти влюблённо.       Как Ястреб нравится Энджи даже без учёта нежного влекущего аромата, так и Энджи нравится Ястребу. И в этом вся проблема.       Потому что у него, по сути, практически нет причин сдерживаться и останавливать Ястреба — зачем, если они неизбежно заинтересованы, если оба хотят большего? Все его инстинкты вопят немедленно взять то, что столь бесцеремонно предлагают. Сгрести в охапку, прижать к себе, отметить и никогда не отпускать.       К счастью, Энджи всё ещё способен удержаться от безрассудных поступков — потому молча встаёт, усиленно игнорируя отчётливое разочарование в чужом взгляде. Чем бы ни руководствовался Ястреб, заигрывая с ним, так просто своего он не добьётся — это Энджи гарантирует.       Сегодня он ещё раз докажет себе, что не является каким-то грёбаным животным без мозгов. Они выпьют и разойдутся — на этот раз Ястребу не придётся лететь в Фукуоку; на данный момент он живёт в агентстве Энджи — надо было его там оставить и в тот раз. Может, тогда было бы не так… сложно.       Энджи ведёт его в любимый бар, где часто пропадал вечерами, не желая возвращаться домой — чувство вины преследовало его постоянно, а знакомая обстановка и отпечатавшиеся на ней воспоминания всё только усугубляли. К нему то и дело подсаживались омеги — без ошейников, с томными лицами и пухлыми губами, и запах их никогда не трогал его настолько, чтобы хотя бы задуматься об уединении. Ястреб же скорее стереотипный альфа — что внешне, что по поведению. Насколько бы стало проще, окажись он им взаправду.       На них не слишком-то тайно косятся — Энджи улавливает заговорщицкие перешёптывания, тихий смех и томные вздохи — но подойти никто не решается. Потому что Ястреб пристроился почти вплотную, а одно из его крыльев укрывает спину целиком — он практически чувствует колебание и подрагивание перьев.       Идиот. Что о них подумает публика? Непременно пойдут какие-то слухи — особенно с учётом того, что Ястреб с самого своего попадания в десятку ни словом не обмолвился о том, кем именно является — альфой или омегой.       Тем не менее, Энджи в очередной раз не находит в себе сил отодвинуться — да и настырный мальчонка непременно двинулся бы следом. Ему словно плевать на все ограничения — он без оглядки идёт к тому, чего хочет.       Энджи берёт не излюбленный виски, а простое пиво — напиваться совсем не хочется. Он не ручается за себя в совсем уж плохом состоянии — велик риск потерять контроль.       А Ястреб, кажется, о последствиях не думает совсем — он пьёт, пьёт и пьёт, не прекращая, решив, похоже, не просто выпить, а полноценно нажраться.       Спустя некоторое время Энджи понимает, зачем. — Знаешь, Старатель-сан… — шепчет уже капитально поплывший Ястреб, положив голову на стол, — мне так нравится в тебе вообще всё.       Зрачки у него дрожат, то преобразовываясь в узкую полоску, то растекаясь чернилами по золотистой радужке — масляно, жадно, пьяно. Энджи смотрит ему в глаза и видит тысячи и тысячи звёзд — чего априори быть не может, они в помещении, под приглушённым освещением единственной лампочки, зависшей над барной стойкой. Полумрак вокруг шевелится и колеблется, как живой, и тихие переговоры потерявших интерес посетителей больно режут слух. Они неправильные. Они лишние. Они прорываются сквозь тонкий барьер чарующей таинственности и интимности — Энджи ловит себя на мысли, что им надо уйти.       Куда-нибудь, где никто не помешает, где он скажет, что Ястреб тоже ему нравится, сорвёт этот чёртов ошейник и уткнётся в шею, как давным-давно хочет.       Тьма нашёптывает ему на ухо, умоляя сдаться ей с концами, и будь, что будет — ведь это так просто и приятно, так сладко и трепетно.       И в то же время неправильно от и до.       Энджи отворачивается. Купол разбивается — осколки его осыпаются с негромким, укоризненным треском.       Ястреб шатается и то и дело норовит опереться о него — Энджи увёртывается, опасаясь, что может вызвать соприкосновение с маленьким и горячим телом. И тот, несмотря на видимую недееспособность, на ногах держится вполне сносно. Притворяется даже сейчас. — Ястреб, — обращается к нему Энджи, когда они доходят до агентства. Хмурится, раздумывая. — Давай забудем, что ты сегодня сказал, ладно? Это просто биология. — Не только! — отзывается он с искренним возмущением. — Я любил тебя ещё до того, как понял, что омега! И любил бы будучи альфой или бетой! Дело не в биологии.       Судя по пылкости его речей и активности жестикуляции, Ястреб действительно совершенно перестал следить за языком. Энджи вздыхает — как с ним непросто. Намёки игнорирует, гнёт без конца свою линию, лезет в душу, будто у Энджи и без него проблем не хватает. Пожалуй, это то, что ему в какой-то степени тоже нравится — Ястреб чуткий, умный и упорный; видит его насквозь. — Я женат. — Ты не разговаривал с женой десять лет. — И старше тебя в два раза. — Но мы оба совершеннолетние! И я знаю, чего хочу. Всегда знал. Это не изменится. Ты же тоже хочешь, Старатель-сан. — Ты пьян, — отчаянно приводит Энджи последний аргумент, — я не трону тебя в таком состоянии.       Тот упрямо поджимает губы, гневливо хмуря брови. — А если, — он кладёт руку на тревожно мигающий ошейник, — я приду к тебе трезвым, ты послушаешь?       Энджи следит за бегающими по механизму пальцами — пара нажатий, и он безвольно упадёт на асфальт, последний раз вспыхнув и потухнув. А ему опять придётся задерживать дыхание и не двигаться в принципе — потому что тело каждый раз становится будто не его; оно забывает годы тренировок и терпения, и он за пару секунд становится бездумным похотливым животным, остающимся на месте за счёт лишь остатков воли. — Может быть. Посмотрим. Не знаю, — Энджи с трудом размыкает губы, не сводя глаз с чужих тонких кистей — на них браслеты. В костюм Ястреба до сих пор не встроены подавители запаха?.. Как непрактично. — Ловлю на слове, — Ястреб, наконец, перестаёт теребить несчастную пластмассу, — я приду. И лучше бы тебе не убегать.       К бегству Энджи привык — от страхов, от слабостей, от вины и сожаления, терзающих его каждый день все сутки кряду. Часть его малодушно надеется, что Ястреб по пьяни забудет о том, что наговорил и наобещал, и они смогут вести себя как обычно, не кружа друг вокруг друга, подобно коршунам.       Ястреб медленно исчезает во тьме дверного проёма — Энджи выдыхает с облегчением, лишь когда кончики алых крыльев растворяются в неподвижном мраке. Было близко. Юнец играет с огнём — во всех смыслах. Более того, он отлично понимает, почему Энджи отказывается из раза в раз, как и понимает, насколько это глупо и безрассудно. Дело в том, что Энджи… не заслуживает кого-то вроде него. Молодого, чистого, полного юношеского энтузиазма и желания изменить мир.       Что ему может дать Энджи? Нацуо прав — он сделал достаточно глупостей, и ему нельзя совершать ещё больше. Нельзя. Нельзя. Не… — Старатель-сан, — приветствует его Ястреб на следующий день, — не хочешь провести со мной течку?       У Энджи дёргается глаз. А тебе больше не с кем, рвётся с языка настырно, но к горлу подкатывает тошнота при одной лишь мысли о том, что Ястреба — ослабленного и беспомощного — будет нагло иметь кто-то другой. Кто-то грубый и окрылённый мыслями о том, что ему подставился сам герой номер два; кто-то безликий и уродливо осклабившийся, кто-то… кто не он. — Мы говорили об этом вчера, — напряжённо отвечает он. — Про течку? Не припомню. — Ты знаешь, о чём я. — Мой ответ не изменился. Я хочу тебя, ты хочешь меня. В чём проблема? — Ты не понимаешь, — шепчет Энджи, — ты не знаешь, что я за человек. — Так расскажи, — неожиданно смягчается Ястреб, — я хочу знать. — Не могу, — бормочет он, — не сейчас. — Тогда потом? Когда захочешь. Но… я не отвернусь от тебя. Обещаю.       Обещаю. Ястреб больше не улыбается — смотрит пылко и чрезвычайно серьёзно — так, как не смотрит нигде и никогда. Он без тени сомнений отдастся ему и в период наивысшей уязвимости — он всей душой верит, что Энджи Тодороки не сделает больно. — Когда? — спрашивает Энджи одними губами. — Через пару дней. Возьмёшь отпуск. Стажёры не пропадут.       Вот так Ястреб практически без усилий рушит защиту, которую Энджи возводил почти месяц. Он отказался бы, если бы захотел. Если бы ему было неинтересно. Если бы ему не так нравился Ястреб. А сейчас тот торжествующе ухмыляется — словно получил то, чего давным-давно хотел. — Ты не пожалеешь, — говорит Ястреб напоследок, и в этот момент их, наконец, догоняет трио Шото, Мидории и Бакуго.       Ни о чём таком Ястреб больше не заговаривает, но глядит многозначительно и предвкушающе. Бакуго хмыкает каким-то своим мыслям, Мидория болтает больше в попытках разбавить атмосферу, а Шото — бледный и помятый, у него скоро течка — не обращает внимания на общее странное поведение. — Дети в наше время такие умные, — вздыхает Ястреб сокрушённо, распрощавшись со всеми — те уехали в Юэй с Айзавой. — Думаешь, они поняли? — Вряд ли… всё, но как минимум частично. Особенно Бакуго-кун. Он может показаться безрассудным, но на самом деле тщательно анализирует всё вокруг себя. Удобно, правда? Когда тебя не воспринимают всерьёз.       В его словах отчётливо сквозит подтекст. — Не люблю такое. И не умею прикидываться. — Я заметил.       Энджи подозрительно оглядывается. Ястреб ехидно скалится и игриво щурится — и он цепляет взглядом блеснувший меж губ розовый язык. — А ты и вправду очень любишь поболтать. — Хочешь, чтобы я заткнулся? — спрашивает он, резко вспорхнув и нависнув над ним. Они, как и вчера, у дверей агентства Энджи — только сейчас Ястреб трезв, как стёклышко, но всё ещё ни капли не боится и не сомневается. Даже улыбка Всемогущего иногда нервно дёргалась от его пристального взгляда; его же это словно притягивает. Словно мотылька на огонь. — Чтобы отстал. — Да ну, Старатель-сан, я думал, мы уже прошли этот этап. Что естественно, то не безобразно! И, кстати говоря…       Очередная длинная, заковыристая речь Ястреба обрывается на полуслове. В повисшей тишине Энджи ловит лишь грохот крови в собственных ушах — это странно ласкает слух, и он, не церемонясь, пропихивает язык в чужой болтливый рот — чтобы не вздумал отвертеться и начать говорить опять, пробираясь ему под кожу. Заблаговременно прижимает очень уж лёгкое тело к себе — крылья от неожиданности обвисают — Ястреб задушено скулит, и Энджи настолько близко, что почти может почувствовать тот бередящий, невыносимо сладкий запах, и думает о том, насколько легко было бы сломать этот чёртов ошейник.       Он отстраняется спустя, по ощущениям, целую вечность. И с Ястреба наконец слетел весь этот налёт самоуверенности — по-прежнему плотно притиснутый к нему, он ошеломлённо смотрит в никуда и мелко подрагивает. Энджи машинально гладит его под основанием крыльев, и тот начинает дрожать ещё сильнее; нечто звериное в нём удовлетворённо урчит. — Замолчал, — выдыхает он слабо. Ставит Ястреба на ноги. Делает шаг назад — всё его существо противится тому, чтобы они были порознь. Перед глазами мутно — в ярких цветастых пятнах Энджи улавливает то, что мог бы ещё сделать. У Ястреба не получилось бы сказать ни слова — он только кричал бы, срывая голос, скулил и хлопал крыльями. — Подумай ещё раз, Ястреб. Ты можешь пожалеть.       И эта последняя, отчаянная попытка, как и во все предыдущие разы, не приводит ни к чему — по одному виду Ястреба понятно, что жалеть он не будет.       ***       Следующие два дня проходят как в тумане. Бакуго и Мидория, пришедшие без Шото — тот остался изолированным в медпункте. Незначительные происшествия, погони, простые настолько, что можно отключать мозг и действовать автоматически. Ястреб, всё ещё не теряющий лица и не показывающий своего истинного состояния. Энджи по мере возможностей старался, чтобы тот не перенапрягался, и в итоге почти всю работу взял на себя, оставив что стажёров, что Номера Два ни с чем.       Если Бакуго с Мидорией закономерно возмутились, то Ястреб отреагировал иначе. Он смотрел из-под полуприкрытых глаз почти застенчиво — пару раз ему даже примерещился влажный блеск. Трогательный. Робкий. Ласковый.       И ему как никогда сильно хотелось забыть обо всём — о работе, о детях на его попечении, о сомнениях и страхах. Остаться с Ястребом на верхних этажах агентства — одиноких и спрятанных, где их никто не потревожит, где им никто не помешает.       Вскоре так и будет — нужно лишь потерпеть. Энджи стыдится, но ждёт не меньше, чем Ястреб — нетерпение прослеживается в его агрессии и ещё большей замкнутости, в торопливости и неосторожности. Он не животное. Он не животное. Он не…       трахнутьповязатьукуситьсделатьсвоимсделатьсвоимсделатьсвоим       Отпечатавшаяся на изнанке век мантра не особо помогает, потому что в голове назойливо вертится нечто совершенно иное. Энджи игнорирует, как может, но — от себя не убежишь. Животное, которое он так упорно подавлял, вот-вот вырвется наружу. Тем не менее, терять контроль нельзя даже так — одно дело помочь пережить течку, а совсем другое — пометить.       Энджи и Рей не метили друг друга. Метка означает глубокую, практически неразрывную связь, через которую возможно улавливать эмоции и настроение друг друга; понять, когда партнёр в опасности, успокоить, даже находясь на расстоянии. Но это обоюдоострый меч — связавшимся нужно постоянно находиться рядом друг с другом, потому что долгая разлука причиняет боль почти физическую. Запахи альф и омег перестают привлекать, что значительно понижает шанс измены.       Если пара захочет расстаться, будучи связанной, это будет сродни ломке — только в разы дольше и мучительнее. Можно рискнуть и попробовать метки свести или забить татуировкой, но реакция организма непредсказуема — у большинства начинаются дикие боли по всему телу, психозы или депрессия. Надёжен лишь один способ — ждать, не видеться и тем более не заниматься сексом.       …и всё же, ходят слухи о том, что даже это не всегда помогает. О тех, кто был связан настолько крепко, что метки попросту не сходили — до самого конца. Страшное дело — хотеть, но не иметь возможности расстаться. Невольно погубить того, кого когда-то любил сильнее всего на свете.       В настоящее время подобное считается устаревшим — связанных почти нет. Среди героев так тем более — смерть партнёра при связи, говорят, в разы хуже даже попытки разойтись. Это неоправданный риск, сулящий огромное количество неприятностей, если что-то пойдёт не так, а вариантов того, что может сломаться, слишком много. Поэтому, да, никаких чёртовых меток.       С этой мыслью Энджи три раза стучит в дверь в собственном агентстве, предварительно взяв выходные и запретив остальным приближаться. Ястреб открывает, всё ещё в ошейнике, но одетый просто и по-домашнему — просторная выцветшая футболка с огненным принтом, слегка оголяющая плечо, такие же объёмные штаны и извечная приклеенная улыбка. — Привет, — бурчит Энджи, и Ястреб отступает, пропуская. Он в очередной раз думает, что зря позвал Ястреба домой тогда — там всё пропахло им, пускай вперемешку с запахами детей, и юнцу наверняка было непросто. Как и ему сейчас — Энджи дышит ртом и в целом пытается не заостряться на том, что столь назойливо лезет в нос. И в голову. И, возможно, в сердце. — Ты как? Не передумал? — Пока всё в порядке, — отзывается Ястреб беспечно, — и нет, я никогда не передумаю. Ты единственный, кто мне нужен. — Не говори так. Ты очень молодой, всё может измениться. — Не изменится, — от стальной уверенности его интонации становится не по себе. Энджи вдыхает и выдыхает, напоминая себе лишний раз не заострять внимание на всеобъемлющих чувствах Ястреба, на которые нельзя вестись и отвечать.       Будет… просто секс. И ничего больше. Не редкость в героике — слухи ходят разные, и во многих из них ему доводилось удостовериться лично.       Пока Энджи моет руки, Ястреб заваривает чай. — У тебя есть что-нибудь сладкое? И сахар? — Ты любишь сладкое, Старатель-сан? Не знал. Погоди… — несколько перьев суетливо мечутся к кухонным шкафчикам, ловко выуживая оттуда небольшую тарелочку с конфетами и банку сахара. — Обычно я об этом не говорю. Не было повода, — передёргивает плечом он, добавляя в чай сразу три ложки, — спасибо.       Почему-то неловко говорить о своей любви к сладостям именно ему — Ястреб словно ещё сильнее размывает шаткую грань между коллегами и кем-то большим, узнавая об этой маленькой, незначительной подробности. — А мне нравится острое, — признаётся тот, пока Энджи размешивает сахар. — По тебе не скажешь, — удивлённо хмыкает он. — А по тебе не скажешь, что ты пьёшь чай с сахаром, — смешливо и как-то тепло фырчит Ястреб. Что-то в его взгляде трогает на глубинном уровне, никоим образом не касающемся всех этих диких мыслей. Энджи не замечает, как начинает улыбаться в ответ.       Вот чего нельзя допускать ни при каких обстоятельствах. Если Ястреб влюбится по-настоящему, если Энджи даст слабину и откроется, случится непоправимое. Мальчишка очень молод и чересчур хорош, чтобы разделить с ним дерьмо, что он сделал. Такому человеку не место рядом с ним — потому что всё хорошее, что у Энджи было, он разрушил.       А затем зрачки у Ястреба расширяются, дыхание сбивается, и тело его пробивает дрожью — с головы до пят. Симптомы налицо — Энджи встаёт из-за стола, задерживая дыхание и протягивая руку. Надо хотя бы дойти до кровати. — Старатель-сан, — шепчет Ястреб одними губами, отводя глаза, — когда ты поцеловал меня, я не смог уснуть, пока не трахнул себя, — голос дрожит и скачет, прерываясь на отдельных словах, — пальцев было так мало, Старатель-сан. Мне нужно больше. Мне всегда нужно больше.       Замолчи, хочет сказать Энджи, заткни свой грязный рот и никогда такого не говори. Но он, вжав ослабшую тушку в себя, слушает жадно и безмолвно. — Ты мне так нужен, Старатель-сан… я не хочу никого другого… — Ястреб судорожно цепляется за его рубашку, потираясь щекой о ткань. Ошейник заполошно мигает, не выдерживая напора, и Энджи машинально тянется к нему, нашаривая незамысловатый механизм застёжки. Падение сопровождается негромким стуком, и на мгновение Энджи переклинивает. Пахнет настолько сильно, что подкашиваются ноги, но он по-прежнему стойко держится, зациклившись лишь на одной мысли — дойти до кровати. Ястреб приподнимается на цыпочки, намереваясь провернуть то же самое; Энджи подхватывает его, как принцессу, без малейшего труда или промедления. Лёгкий. Как пушинка.       Ястреб коротко визжит от неожиданности, обхватывая его шею, и пока Энджи, с трудом сохраняя спокойствие, слепо бредёт к спальне, трясущимися руками пытается нащупать его застёжку.       На постель Энджи Ястреба буквально швыряет, с облегчением сдирая ошейник с себя — тот ломается с негромким треском; Ястреб вздрагивает. Он лежит на покрывале, опираясь на локти — взъерошенный, раскрасневшийся, полусогнувший колени и полностью одетый. Только участок между правым плечом и шеей маячит пятном гладкой загорелой кожи — у Энджи текут слюни от одной только мысли о том, чтобы попробовать её на вкус.       Он падает — в обоих смыслах. Вдавливает Ястреба в матрас, проходится языком, как мечтал давным-давно; слизывает солоноватый пот и нежный привкус его самого. Перед глазами темнеет; мигают знакомые цветастые пятна — Энджи безостановочно летит в пропасть, не в силах замедлить или остановить падение.       А в руках у него маленькое горячее тело — твёрдое и поджарое, с прослеживающимися под ладонями рубцами, без единой мягкости или округлости. И ему это нравится. Нравится то, какой Ястреб сильный, как ломает собой все шаблоны и стереотипы, как, несмотря на это, тихонько скулит под его прикосновениями. Энджи всего лишь задрал дурацкую футболку и потрогал мускулистый живот и грудь, но даже так Ястреб заходится стонами.       Он течёт. Запах, как тогда, в поместье, густеет и обволакивает каждую клеточку тела — Энджи больше не чувствует ничего, кроме него. Словно запертый в непроницаемом куполе, где до них никто не дорвётся. Не помешает.       Перья легчайше взрезают его рубашку, и та падает кривыми лоскутами; они стряхивают их на пол почти с раздражением. Одежду с Ястреба Энджи тоже буквально сдирает — та рвётся, но им обоим как никогда плевать.       Наконец-то, наконец-то, наконец-то.       Энджи припадает ртом к его стоящему колом члену, пропихивая пару пальцев во влажное нутро. Несмотря на то, что Ястреб крупнее обычных омег, ему удаётся взять по самое основание почти без труда. Тот поражённо вопит, хлопая крыльями — Энджи мельком радуется двум вещам. Первая: их не услышат благодаря хорошей звукоизоляции и приказу не приближаться к жилым этажам. Вторая — Ястреб лежит на спине и не бьёт его по лицу перьями. Не считая того поцелуя, Энджи не припомнит, чтобы у него когда-нибудь не получалось контролировать крылья. Приятно.       Смазка течёт по пальцам, пачкая ладонь; Ястреб, поплывший, не сжимается, но даже так ощущается ужасающе узким. Он вообще был хоть с кем-нибудь? Течки и гоны стабильно проходят раз в полгода с шестнадцати лет; переживать их, будучи молодым, в одиночестве, очень тяжело.       На невысказанный вопрос Ястреб отвечает сам — тихими вскриками, дрожью ног и общей зажатостью. Неопытность ужасающе очевидна — никто другой к нему не прикасался, и это — господи — заводит ещё сильнее. Энджи никогда не замечал за собой странных сексуальных наклонностей, но Ястреб, как и всегда, перевернул всё с ног на голову. Он вылизывает весь ствол, вдавливает пальцы глубже, перекатывает яйца свободной рукой, и выбивает первый оргазм — Ястреб сжимается почти до боли, заходится воплем и кончает. Едва дыша, Энджи сглатывает и отстраняется. — Как ты… переживал течки? — слова, больше напоминающие сдавленный рык, с трудом выходят из глотки. Безвольно развалившемуся Ястребу, прикрывающему глаза предплечьем, требуется несколько секунд на связный ответ. — Таблетки, — бормочет Ястреб, — игрушки. Мне предлагали проводить их с альфами, но я… не хотел. Меня от них тошнит. От всех, кроме тебя, Старатель-сан. Я ещё хочу, — тут же добавляет он, и Энджи чует — да, хочет. И прикусывает перепачканную внутреннюю сторону бедра, упиваясь вкусом натёкшей смазки. Ястреб коротко всхлипывает и дёргается; он вцепляется в ляжку — возможно, слишком крепко. Останутся синяки.       Больше всего на свете он желает не церемониться и вставить — сразу на всю длину. Чтобы Ястреб кричал, срывая голос, принимая его полностью; вдавить лицом в подушку и задать зверский темп, после многодневных мучений удовлетворяя засевший в подкорках голод. Но здесь вопрос не об удовольствии Энджи — нет, речь только о Ястребе. Он не может себе позволить ещё больший эгоизм — только не с ним. Поэтому Энджи успокаивающе зализывает место укуса, и, подтянувшись выше, целует — сначала плечо, потом губы, игнорируя желание вонзить зубы покрепче.       На этот раз Ястреб не замирает неподвижно, а отвечает, щекоча юрким языком его нёбо; стонет и елозит, потираясь вновь вставшим членом о живот. Энджи суёт пальцы опять, разрабатывая — и он насаживается, закатывая от удовольствия глаза. Он жаждет большего.       Энджи, однако, куда крупнее большинства альф — Ястреб же намного меньше. Даже Шото — тоже омега — выше и мускулистее; быть может, Ястреб такой в виду своего птичьего начала. В любом случае, нужно быть осторожнее. Не действовать поспешно. Не срываться, как бы сильно ни хотелось.       И Энджи держится — Ястреб кончает ещё раз, прежде чем он растягивает его более-менее достаточно, игнорируя собственное болезненное возбуждение. — Старатель-сан, — всхлипывает он, — вста-а-авь… пожалуйста… не могу больше… — Заткнись и жди, — неожиданно для себя самого рявкает Энджи; судя по пробившей Ястреба дрожи и дёрнувшемуся члену, ему понравилось. Он весь промокший и податливый — пальцы свободно входят и выходят, однако Энджи иррационально побаивается приступать. Не только из-за размеров. — Пообещай, — заговаривает он, пристраивая член, — что не дашь укусить. И не укусишь сам. — Старатель-сан… — Это не просьба.       Ястреб под ним совсем уж жалкий и отчаявшийся — глаза его повлажнели, волосы растрепались, сам он раскраснелся с головы до ног. Энджи сделал это с ним — с наглым, самоуверенным юнцом, вторым по силе героем. Он выпускает пар в тщетной попытке охладиться; Ястреб вздрагивает снова, и, наконец, отвечает. — Обещаю.       И Энджи проваливается ещё дальше — туда, откуда уже нельзя вернуться; окончательно и бесповоротно.       Когда головка осторожно растягивает вход, Ястреб каменеет. Задерживает дыхание. И смотрит, смотрит, смотрит — жалобно и умоляюще, жадно и яростно, нежно и ласково. Последнее как током бьёт — Энджи низко стонет, вталкиваясь дальше, примыкает к поджарой груди и мягко целует — что угодно, лишь бы не видеть. Лишь бы не замечать этой всепоглощающей любви, которой он никогда не знал и не заслуживал.       Всё перед ним норовит размыться — стать дымкой перед глазами и кипящим жаром вокруг, что горячее даже Адского Пламени. Постепенно Энджи входит полностью, и его кроет. Узко. Даже сейчас ужасающе узко. Ястреб вцепляется в его плечи, расцарапывая спину до крови, дышит тяжело и часто, как загнанная собака, неловко сучит ногами; для удобства он перехватывает и фиксирует их, оставляя очередные отметины — от пальцев, только от пальцев. Никаких укусов. — Порядок? — спрашивает Энджи напряжённо, и Ястреб с энтузиазмом кивает. И он, прождав ещё пару секунд, начинает двигаться.       А ведь он действительно девственник, — ловит себя на мысли Энджи, выдерживая медленный, аккуратный темп. Ястреб всё скребёт его кожу, не в силах привыкнуть к совершенно новому для себя ощущению. Пару раз любовно проводит языком по шее — Энджи предупреждающе рычит, и тот отлипает.       Смотреть на него невыносимо — он такой красивый, такой молодой, такой… хороший. А на лице, помимо похоти, всё ещё читается то ужасное, неправильное чувство, с коим Энджи совершенно не в силах столкнуться. К горлу подкатывает стыд и тошнота — он пользуется, портит, пачкает. И не может найти в себе ни капли сожаления.       Постепенно он ускоряется, упорно прогоняя на этот раз не цветные даже — белые — пятна перед глазами. Не отключаться. Сохранять рассудок. — Ты на таблетках? — неразборчиво интересуется Энджи, но Ястреб понимает. — Конечно, я на таблетках. Н-нельзя же… — он ошарашенно замолкает, впервые ощутив набухающий узел. И заполошно визжит, не сдерживаясь — Энджи отстранённо предполагает, как будет выглядеть, когда вернётся домой. Перед детьми нельзя будет раздеваться. — Тише, тише, — из горла непроизвольно вырывается успокаивающее урчание, — вот так. Всё нормально.       Ястреб всхлипывает и кивает — Энджи слизывает слёзы, втягивая воздух. Он теперь пахнет по-другому. Хорошо. Правильно. Так, как и должен.       Несколько минут они просто лежат, сцепившись и приходя в себя — взгляд Ястреба ненадолго проясняется. — Я мечтал об этом с шестнадцати, — он судорожно облизывает губы. — Обо мне? — выгибает бровь Энджи. — О тебе, — без зазрения совести признаётся Ястреб, — не думал, что у меня получится. — Я тоже, — дрожаще выдыхает он, — я тоже.       Тот негромко стонет. — Опять, — Ястреб слабо елозит, оттягивая узел. У Энджи перехватывает дыхание. — Осто…рожнее, — голос дрожит и срывается, потому что Ястреб не прекращает. Он намеренно ёрзает, несильно мечась взад и вперёд; довольно вываливает язык и пялится вниз, наслаждаясь видом выпирающего в животе подёргивающегося члена. — Всё нормально, — зеркалит Ястреб практически задорно, — мне нравится.       И так он кончает вновь, раскачиваясь на узле. Сцепка проходит спустя недолгое время — и весь оставшийся день они трахаются, как животные, во всех возможных позах. Энджи предоставляется шанс сдавить основание крыльев (очень чувствительных), вжав Ястреба лицом в подушку и заткнув его болтливый рот; раскрыв как можно шире и ещё раз повязав, будучи на боку. Засыпает он поздно ночью, сморённый физическими нагрузками и потугами не укусить слишком часто подставляемую шею, тем самым поставив метку.       Просыпается спустя несколько часов от того, что Ястреб скачет на его члене, опираясь руками о грудные мышцы. Достаточно давно, судя по всему — юнец просто настолько лёгкий, что Энджи и не заметил. Сдавив упругие бёдра ладонями, он помогает, начиная попросту грубо насаживать на себя; Ястреб стонет ещё громче. Звуки — шлепков кожи о кожу, жалобного скулежа и сбитого дыхания — ласкают слух. Ястреб гнёт дугой спину, остервенело бьёт крыльями и всё выкрикивает его геройское прозвище, кажущееся странно неверным. — Энджи, — прерывает он очередное «Старатель-сан», — зови меня просто Энджи. — Эн…джи, — пробует Ястреб — сперва очень нерешительно, но затем набирая обороты, — Энджи, Энджи!       Так лучше. Он не требует того же от Ястреба — раз скрывает своё настоящее имя даже от общественности, значит, так нужно. Может, расскажет когда-нибудь потом. Не настолько это важно.       Чуть позже Энджи тащит его, слегка успокоившегося, в ванную. — Нужно помыться, — настаивает он. Осторожно намыливает голову себе и ему; Ястреб молчит, удобно улёгшись на нём и задумавшись. Чуть позже всё-таки заговаривает. — Почему? — Гигиена. — Нет, я не об этом. Почему ты… заботишься обо мне, Энджи? — вопрос его искренен и странно серьёзен. Энджи на мгновение останавливается. Массирует чужие виски, щепетильно втирая шампунь в золотистые пряди. — Потому что, — тяжело вздыхает он, — ты мне дорог. Не из-за совместимости. Я не успел оглянуться, как привязался. Глупо, да? — Энджи с грустью усмехается, ткнувшись носом в выпирающий первый позвонок. — Всё обещал себе, что не буду, а в итоге… — Ты же не жалеешь? — обрывает его Ястреб. Переворачивается, вставая на четвереньки и уставившись глаза в глаза. — Не вздумай. Потому что я не жалею.       Столкнувшись напрямик, Энджи не может врать или увёртываться, как раньше. Ястреб честен и открыт, как никогда; и он иррационально хочет ответить тем же. — Не жалею, — отвечает Энджи тихо. И Ястреб целует его — без прежней похоти и напора. Непохоже на их прежние поцелуи — вспыльчивые и агрессивные, переполненные неутомимым желанием и нестерпимой жаждой. Так целуются близкие друг другу люди. Так целуются любимые. И он отвечает — запускает язык, неспешно вылизывая нёбо; щекочет кромку зубов и прижимает к себе ближе.       Постепенно этого становится мало, и они оба стонут.       Энджи прижимает его к кафелю, подтягивая за ляжки и без труда удерживая на весу — Ястреб опирается щекой и руками, зажмурившись от наслаждения. Вода хлюпает и льёт через край; они не обращают внимание. До спальни добираются еле-еле — трахаются у стен и на полу; шатаются и дрожат, неспособные оторваться друг от друга.       И каждый следующий раз — по мере того, как течка проходит — они занимаются сексом всё медленнее, всё чувственнее. Энджи жадно вдыхает их смешавшиеся запахи, вылизывая Ястреба с головы до ног; слушает его вопли отдалённо, почти на периферии. И когда под конец он наваливается вновь, сцепляя их вместе, перед глазами стоит только чужая подрагивающая шея. Запрокинутая. Уязвимо обнажающая глотку.       Зубы чешутся. И Ястреб распознаёт порыв мгновенно — подставляет предплечье, в которое Энджи с облегчением вонзает клыки — чувствительное обоняние заполняет солёный запах крови, бередящий буквально все нервы в теле. Он отличается от того, который царит на поле боя — неприятный, сопровождающийся вонью гари, извечно отпечатавшейся на коже обладателей огненных причуд.       Этот — приятный, густой и тёплый. Энджи зализывает ранку, извиняющееся фыркнув; Ястреб тихо смеётся и треплет его пропотевшие волосы, наклоняя к себе. Поцелуй — последний на сегодня, но далеко не последний в целом, разгоняет тупую усталость, закостеневшую в практически перенапрягшихся конечностях.       Последующий сон — глубокий и умиротворённый — не прерывается вплоть до полудня.       ***       С трудом разлепив глаза и не особо удивившись прилипшему к нему Ястребу, Энджи принюхивается. Знакомый цитрусовый аромат по-прежнему витает в воздухе, но уже не вызывает бесконтрольного желания секса.       Проветрить комнату, однако, надо в любом случае. Осторожно положив Ястреба на матрас, он встаёт и открывает окно, с облегчением вдыхая свежий воздух. Три дня прошли как в тумане — чересчур быстро и моментами, напротив, тягуче медленно.       Покосившись на мирно дремлющего юнца, Энджи трёт голову и раздумывает пару секунд. — Ястреб.       Тот очухивается мгновенно — ощущение, будто до этого не спал вовсе, а просто притворялся. — Да? — У тебя есть что перекусить?       Он ухмыляется, протирая глаза. — Я запасся.       Есть в молчании оказывается на удивление уютно — хотя, пожалуй, дело в том, что они проголодались, как собаки. Жадно впихивая в себя всё, до чего дотягиваются руки, Энджи посматривает исподлобья на Ястреба — тот кажется… посвежевшим, что ли. Мельком он замечает синяки засосов, которые он даже не помнит, как ставил, отпечатки ладоней и укусы — особенно выделяется тот, на предплечье. Глубокий. Возможно, останется шрам.       Энджи настаивает на обработке. Со вздохом Ястреб притаскивает аптечку, и он прилежно каплет перекись, оттирает засохшую кровь ваткой и клеит пластырь. — Чёрт, надо было сначала помыться. — Я постараюсь не мочить, — благодарно улыбается Ястреб, — спасибо, Старатель-сан.       Вернулся к прозвищу, да? Отчего-то оно, за более чем два десятилетия геройской жизни ставшее родным, режет уши. — Ты всё ещё можешь звать меня Энджи, — выпаливает он, не подумав, — наедине. Правда.       Ястреб смущённо передёргивает плечами. — Непривычно. — Мне тоже.       В повисшей тишине ему не нравится. — Слушай, — заговаривает Энджи, поколебавшись, — ты правда… ну, влюблён? — Ага. Сколько себя помню. — Я не лучшая кандидатура. — Я никогда так не думал. — Потому что ты не знаешь, что я натворил, — вздыхает он, — я, может, хороший герой, но ужасный человек. — Я тоже, — на удивление легко признаётся Ястреб, — приказы Комиссии не обговариваются, а я им ещё и по гроб жизни обязан. Это не оправдание, а просто факт. Они говорили делать… многое, — он облизывает губы, вдумчиво уставившись в никуда. — Хочешь… поговорим об этом? — с нетипичной робостью спрашивает Энджи. — Когда всё утрясётся. Я расскажу. Ты расскажешь. Будет честно. — Конечно. Конечно, хочу, Энджи, — Ястреб нежно кладёт руку ему на щёку, трепетно проходясь пальцами по шраму, — правда рано или поздно всплывёт, но я хотел бы, чтобы ты обо всём узнал лично. Скоро я отправлюсь… в командировку. Долгую. Работка пыльная и опасная, но я справлюсь. Давай… после неё, ладно? — Хорошо, — он перехватывает чужую ладонь и тянет Ястреба на себя, целуя его в очередной раз. Долго. С чувством. Почему-то кажется, что если сейчас Энджи отпустит, то не получит уже никогда. — Будь осторожен, ладно? — Разумеется. — И я тоже влюбился. Не так давно, но… не могу отрицать.       И Ястреб улыбается — пылко и счастливо, обнимая его всеми конечностями сразу — руками, ногами и крыльями. Они по-прежнему грязные и потные, пропахшие сексом насквозь, но никого из них это ни капельки не волнует.       Запахи, совместимость, физическое желание — всё отходит на второй план перед одним простым фактом: Энджи полюбил Ястреба далеко не из-за этого. За ухмылки, за негасимый оптимизм, за простоту и открытость непосредственно перед ним — и есть ещё целая куча причин, которые Энджи, наверное, не перечислит до самой смерти.       Когда он был с Рей, ни у кого из них не возникло желание друг друга укусить. Не из-за низкой совместимости, а просто потому что между ними никогда не было чего-то большего, нежели простое сосуществование. Он хотел пометить Ястреба. И чтобы Ястреб пометил его. Привязать к себе на веки вечные, чтобы никто и не подумал покуситься — но, нет. Сейчас слишком опасно. Со слухами о появляющихся повсюду ному, активностью злодеев и их мрачными пророчествами — им попросту нельзя.       В любой момент всё может сломаться, однако Энджи… переживёт. Сделает мир лучше.       И тогда — а может быть, в какой-то иной реальности — у них всё получится.