Привычка

— Гена… Спасибо тебе большое за то, что ты меня терпел и терпишь. Спасибо большое за то, что ты меня не выбросил на помойку. — Ир… Я же люблю тебя. Какая ещё помойка?

***

В ванной комнате, отчего-то лишённой верхнего освещения, раскрашенной только мягким светом бра, витал лёгкий цветочный аромат. И тишина, — неспокойная и неприятная — изредка нарушаемая лишь тяжёлыми вздохами усталости и плесками соприкосновения ладоней с тёплой водой. — Долго будешь меня сторожить? — она подняла до этого откинутую голову и открыла глаза, оценивая обстановку, определяя, по-прежнему ли он покорно сидел рядом. — Я, кажется, не собиралась топиться. Да и вены резать тоже. Здесь нечем, — её хриплый смех не выражал ничего доброго. Только нагонял тоску, проходил по сердцу рваными ранами. Какие-то секунды он молчал. Подбирал слова, на которые у неё не нашлось бы язвительного, колкого ответа — если такие, конечно, ещё существовали. Но всё равно понимал, что любая реплика обречена стать осмеянной, неверно истолкованной или принятой враждебно. — Я тебе не мешаю, не отвлекаю, даже не смотрю, если хочешь, — Кривицкий пожал плечами и не обернулся, и не заглянул в зелёные глаза в надежде увидеть там её настоящую, честную: боялся не увидеть ничего. — Просто помогаю чем могу. — Хочу? А я покоя хочу. Хочу одна побыть. Только от тебя же теперь не спрячешься! — Павлова едва не выпалила «шагу без тебя не сделаешь», но осеклась, но сама наткнулась на остриё своих шпилек, а потому лишь в который раз горько усмехнулась, ударяя ладонями по воде, поднимая вверх бесчисленные брызги, падающие и на его спину, прислонённую к ванне. — Твоим делом было помочь мне забраться сюда. И идти, и быть свободным. Я не беспомощная! У меня руки есть, если ты вдруг забыл! — А я хочу… — решительно настроенный противостоять её тираде, он всё же повернул голову, но не успел сменить позу. Был бесцеремонно перебит, прерван на полуслове. — Хочешь видеть меня беспомощной? — снова дерзила, грубила, хамила, упрекала. Однако он был терпеливым и точно знал: говорит не из злости — скорее от отчаяния и — самую малость — из вредности. Но если это была проверка, то ему во что бы то ни стало нужно было выдержать любые её испытания. Он не скажет ей о том, как мучительна любая секунда, когда она находится вне его поля зрения. Каким страшным кажется это время, когда перед глазами нет её силуэта, а мысли сами возвращают к тому дню, в котором он не был с ней, в котором отпустил её одну — совершил очередную непростительную ошибку. Не скажет — не подарит ей лишнего шанса сыронизировать. Пусть молчит или кричит, пусть тихо злится или грозой обрушивает обвинения, пусть добивает несносным, крутым нравом, пусть даже не любит — только бы находиться рядом и видеть, слышать, чувствовать её присутствие. А потому сейчас он сидел на холодном полу, верно подпирая спиной ванну, где лежала она. Пусть даже не любит. Главное, что любил он. — Хочу, чтобы ты научилась слушать до конца, — произнёс на выдохе, выражая единственную для этого мгновения просьбу, и продолжил, — хочу, чтобы перестала выступать сильной, самостоятельной, ни в чём не нуждающейся. Перестала доказывать. Я и так знаю, что ты сильная. Самая сильная. Но оставь это, — слова выходили скомканными, дрожащими, но искренними. — Хочу, чтобы научилась принимать помощь, проявление заботы, прекратила выстраивать вокруг себя эту ледяную крепость. Я не прошу тебя быть слабой — прошу только верить мне. Хочу… А я просто хочу быть рядом. Просто держать твою руку. Звенящая тишина. Будто слышалось, как, ударяясь в морозные окна других комнат, разбивались на осколки бесчисленные крохотные снежинки. Или снова и снова разбивалось его сердце под гнётом её тяжёлого молчания. — Ира, это не унизительно — попасть в трудную жизненную ситуацию. Да, это страшно, но не так, как могло бы быть, потому что я с тобой. Ты не одна. И мы всё выдержим, всё преодолеем, со всем справимся. Веришь мне? — он поднял руку, открывая перед ней ладонь, надеясь ощутить её согласное прикосновение. — Врёшь плохо и безграмотно, — не промолчала. Ответила ровно, едва слышно, будто боясь показать надлом в голосе, сменивший настроение злой иронии. И больше ничего. — Говорят, что нам даётся ровно столько испытаний, сколько мы сможем вынести… Я верю в тебя, Ира. Нужно только набраться терпения, только подождать, — пальцы нервно и волнительно подрагивали, но он не отводил руку, всё ещё ожидая, что она услышит его. — А ты веришь мне? — Верю. Себе не верю, а тебе верю, — мокрая и холодная, её ладонь накрыла его, и он сжал хрупкие пальцы так, словно боялся отпустить, потерять безвозвратно, если случайно ослабит хватку. И развернулся. К губам, на которых дрожала едва заметная и всё ещё печальная улыбка, из глаз тонкими струйками стекала вода — то ли капли с привкусом сибирских трав, поднятые из ванны и разбросанные её эмоциональностью, то ли солёные слёзы, пробившиеся честными чувствами через сталь наброшенной маски. — Вода остыла, пора выбираться, — карие глаза посмотрели на неё с такой лаской и нежностью, что в груди защемило давно забытым ощущением. Ирина моргнула, отгоняя наваждение из невольно нахлынувших воспоминаний, когда поняла, что неизвестно сколько бессмысленно и напрасно вглядывалась в зеркало, а фен дул куда-то мимо головы. Только волосы давно высохли, и Кривицкий позади перестал греться в потоках тёплого воздуха, удивлённо наблюдая за ней, увлечённой мыслями. — Ир, ты чего? О чём задумалась? — он устроил подбородок на женском плече, вдыхая сладкое сочетание ароматов её вечерних ритуалов, чем и привлёк фокус внимания к себе. — Тебя вспоминала, — она улыбнулась, закидывая руку ему на голову, запуская пальцы в мягкие волосы, не отводя взгляда от зеркала, показывающего ей такую светлую картину. Сквозь его чистое отражение на неё смотрело счастье — такое тихое и доброе, отчего по-прежнему казавшееся фантазией разыгравшегося воображения: она, он, его руки, сомкнувшиеся на талии, его дыхание, щекочущее шею, и спокойный вечер, укрывший их блаженным удовольствием совместных мгновений. Муж и жена — истинная фантазия. Но теперь — воплотившаяся мечта. — А зачем меня вспоминать? Я всегда здесь, — Кривицкий усмехнулся, совершенно не догадываясь о характере воспоминаний супруги, и, покинув талию, накрыл ладонями её расслабленно опустившиеся вниз руки, — навсегда здесь. Кончики пальцев, повторяя узоры синих вен, путешествовали от запястий и по предплечьям, поднимая волну мурашек, вынуждая прикрывать глаза в истоме, — невинное действие, против которого не было ни единой возможности устоять, остаться непоколебимой. Из всех удовольствий этого мира она выбрала бы нежность его рук, с чем могли поспорить только губы, оказавшиеся на тонкой шее, но так настройчиво стремящиеся перебраться выше. Когда они достигли желаемой цели, Ирина, кажется, уловила задержавшийся на его губах вкус клубничного пломбира. Того, который он, по обыкновению примостившись на полу в ванной, дразняще ковырял ложкой минутами ранее, пока она избавлялась от усталости напряжённого дня, растворяясь в пенной горячей воде, время от времени хлопая мужа по плечу с требованием не быть таким эгоистичным — поделиться манящим запахом десертом. Дни и месяцы мелькали с немыслимой скоростью, унося их память всё дальше и дальше от тёмного периода, по заслугам возмещая страдания прошлого новыми светлыми моментами. Но в каждом дне по-прежнему оставалось ощущение недостатка друг друга. Они изменились: она отпустила боль и озлобленность, успокоилась, а он — он прошёл испытание её характером, воспитанным за годы его отсутствия в её судьбе, и научился ценить то, что дорого сердцу. Ценить её — женщину, ставшую не смыслом жизни, а самой жизнью. Они изменились, но осталась привычка. Осталось привычное неумение насыщаться друг другом и отчаянное желание чувствовать рядом: когда-то раздражающий её контроль, но теперь — необходимость, зависимость. Его привычка сидеть у её ног, ощущать на своей голове ласковую руку, перебирающую волосы, делиться каждой подробностью прошедшего дня и слушать её ответные истории, подчас забывая, что они работают в одном отделении, встречаются с одними лицами, и поворачивать голову к игривой улыбке, озаряющей самый ненастный день, озаряющей эту скупую на доброту жизнь. Когда-то он просил её поверить. Поверить его стремлению помогать, беречь, оберегать, заботиться, восставшему против её независимости и самостоятельности. Поверить его честному намерению остаться с ней и горе, и в радости. Носить на руках — столько, сколько понадобится — хотя бы и до конца этой жизни. Вновь поверить в его любовь, признаниями в которой он сыпал и сыпал, но уже непременно доказывал, а не оставлял пустыми звуками. И она поверила. И его любовь подняла её. И он изменил её. Вернул своей строптивой, неприступной, непокорной Ирине Алексеевне потерянную половину души — громко и беспечно смеющуюся, открытую и сияющую, любимую и любящую Иришу. Пока губы иступлённо и вдохновенно целовали, принимая не менее чувственные ответы, а дыхания переплетались между собой, пальцы одной руки зарылись в мягкие, шёлковые волосы, сминая старания её укладки, другой — крепким, надёжным, но любовно-трепетным жестом остановились на талии. Весенний ветер бился в окна, кружась и опадая в ночной хмари надвигающейся майской грозы. А другой ветер трепал её душу, ворвавшись и разметав все казавшиеся когда-то существенными страхи, волнения, опасения и тревоги. Спустя столько пройденных испытаний их миру, разделённому на двоих и сокрытому в стенах этой квартиры, не была страшна ни одна гроза. — Я люблю тебя, — целовал без оглядки. Без счёта времени, которое твердило о наступлении той части ночи, которая предназначалась для сна — в особенности у трудящихся людей. Растворялся во взаимности, что порой и сам не верил в реальность. Терял рассудок в её объятиях. — Это я тебя… — хотела повторить свою фразу, невольно ознаменовавшую начало их новой истории, фразу-признание — первое спустя годы, долгожданное, осознанное собственным сердцем и озвученное ему без единого сомнения. Но передумала шутить и повторяться. — Надо ли нам теперь считаться? Она отстранилась и снова развернулась к зеркалу: откинувшись в кольцо его рук позади, найдя в нём свою главную поддержку, снова разглядывала больно понравившееся отражение. И всякий раз безмолвно благодарила что-то высшее, предопределённое, не подчиняющееся мирским законам и разуму за то, что видела перед собой.