Deaf-Blind

      Эрик постепенно вернул самолёту его прежнюю форму, произнося последнюю свою фразу почти что сквозь зубы. Он чувствовал на себе взгляд Логана, глаза Хэнка, находившегося на грани паники из-за сбоя аппаратуры, слезящиеся голубые омуты Чарльза.       Сказал, словно плюнул. Какой-то почерневший от копоти, отражающий всю мерзость и гнилость лёгких плевок. Прямо на асфальт посреди улицы. Некогда аккуратно выложенный, цвета смолы, абсолютно ровный, который когда-то был тёплым и приятно пах азоном после дождя. Но ставший потресканным и серым, истоптанным, с глубокой дырой прям под ногами, от которого уже не веет теплом, а лишь ледяной коркой, мешающей ходить. Асфальт души Чарльза. И он сам долбил его отбойным молотком, топтал, стирая в пыль. Даже если не хотел. Ровно до того момента, как решил сплюнуть всю зудящую и перекрывающую дыхание копоть почти омертвевших лёгких.       Потом он, конечно, устало упадёт в кресло, наблюдая как Чарльз, чуть шатаясь, уйдёт в кабину пилота. И безусловно, он будет делать вид, что не слышит его редких всхлипов и еле сдерживаемых горьких рыданий. Сделает вид, что не видит убийственно грозных глаз Хэнка и его безуспешных попыток успокоить мужчину. Сделает вид, что не чувствует осуждающий взгляд Логана, еле сдерживающегося, чтобы не прикончить его на месте.

Был ли он всегда мудаком? Да. Наверное лет с четырнадцати. Но не мы такие. Жизнь такая.

      Конечно, он сделает вид, что грызущее чувство в груди это волнение от свободы и злость на Ксавье. Точно не вина. Он не знает чувства вины, он Магнето. И всё, что он делает — правильно, кто бы что ни считал.       Даже если правильным будет обвинить во всем своего единственного друга, верившего в него до конца, чуть не умершим по его вине, потерявший в один день ноги, сестру и самого близкого друга. Это правильно, скажет себе Эрик.

Это правильно.

А грызущее чувство в груди — это не вина.

Это ебаное отчаяние.

***

      Возможно он был неправ. На самую малость был неправ, с кем не бывает. Наверное он погорячился обвинив во всем произошедшем Чарльза. Его красные глаза с такой болью смотрели за борт самолёта, что вина всё же просыпалась глубоко внутри Эрика. И предложить какой-либо утешение он тоже не мог. Леншерр никогда не был силен в общении и выражении эмоций, а после многолетней отсидки его навыки коммуникаций совсем заржавели.       Чтобы сделал докубинский Эрик, если бы обидел Чарльза?       Во-первых, он бы никогда не позволил себе навредить ему намеренно. Чарльз был один из самых светлых человек в его тусклый жизни и если бы с ним что-то случилось, то Леншерр с девяностопроцентным шансов убил бы всех виновных, а потом себя.       Во-вторых, он бы предложил то, что нравится Ксавье. Чарльзу много, что нравилось: прощать мудаков, заботиться о неблагодарных людях, преподавать, чай эрл-грей… Шахматы. Чарльз поменялся. Он не прощает никого. Он ни о ком не заботится. Он давно уже не преподает. Он пьёт виски вместо чая. Но он все ещё невероятно умен. Его интеллект гениален, а мозг невероятен.

            Шахматы должны подойти.

***

      Ксавье не идиот. Он знает, что пытается сделать Эрик, когда вот так дефелирует по самолёту, стараясь не уронить шахматные фигуры. Его глаза уже не такие злые и опасные. Голос не такой грубый, перешедший от летней грозы к осеннему дождю. Это невольно погружало в лучшие воспоминания. Эти тёплые руки на его плечах, и не только. Не слишком приличные слова, так громко проносящиеся в чужой голове, что сложно игнорировать. Слегка обветренные губы на его лице, старательно покоряющие и так свои территории…       Чарльз пришёл в себя через мгновенье, неотрывно продолжая смотреть на человека перед собой так, словно гадал — исчезнет он или кинет эту доску в него. Давно не играли. Когда был их последний раз? Перед… Кубой. От этого слова все еще вяжет на языке. Тогда Эрик с ним хорошо сыграл. Сначала обыграл в шахматы, а потом поставил мат ему. — Сыграем? — доносится болезненно знакомый голос неподалёку от Чарльза, заставляя его отвернуться. — Давно не играли. — У меня нет настроения, — не желая поднимать взгляд красных глаз и рушить свою тонкую стену самообладания ответил Чарльз резким и грубым голосом.       Леншерр сделал тяжёлый вздох, словно этого ожидал, и наклонился к бутылке с алкоголем. Его рука уверенно обхватила стакан, постепенно наполняющийся виски. Они совсем не изменились. Ксавье не имел ни малейшего желания оборачиваться, уверял он сам себя. Он следит за мужчиной боковым зрение лишь для того, чтобы удостовериться в его действиях, твердил наполненный горячей обидой мозг Чарльза.       Но его руки совсем не изменились… Вены почти картинно выпирают, слегка напрягаясь и поддергиваясь от пустеющей бутылки в руках. Пальцы твердые, одновременно сильные и изящные, скользят по стеклу. Неспешно нагревают его своим теплом. Запястья тонкие, косточка выпирает так, словно её можно покрутить. Предплечья мягко переплывют в плечо и дальше в надплечия. Где-то глубоко внутри, молодой профессор Ксавье все ещё хочет упасть в них и плакать от стыда и тоски. — Я не пил десять лет… — то ли спокойно, то ли бесчувственно говорит Эрик, скорее сам себе, чем Чарльзу, и облокачивается о сиденье позади.       Голова Ксавье по инерции дергается на знакомый голос, желая прочитать каждую скрытую эмоцию на лице, все незаметные другим внутренние порывы ностальгии и прежнего жара. Но он не будет. Больше нет. Это не его Эрик, даже если голос так знаком, даже если руки идентичны, даже если глупый способ извиниться тот же. Его Эрик ушёл на том пляже на Кубе, оставил его обездвиженным и опустошенным.

Бросил, когда был нужен больше всего.

— Не я убил президента, — спустя секундное наслаждение напитком произносит Леншерр. — Пуля вильнула, Эрик, — с издевкой отвечает ему Чарльз, чувствуя горечь на языке. — Потому что я пытался спасти его, — продолжает мужчина, уперевшись взглядом в собеседника. — Но меня остановили. — Зачем ты спасал его? — постепенно оборачиваясь спрашивает твердый голос, гнев в котором уже не так требезжит, а голубые глаза, уставившееся на него, не краснеют от боли. — Он был одним из нас, — почти перебивая собеседника произносит Эрик, стараясь доказать свою правоту и не перейти на крик.       Чарльз замирает на месте, в шоке уставившись на старого друга. Одним из нас? Если Леншерр шутил сейчас, то это просто отвратительный момент для этого. Но зная Эрика, а Чарльз ох как знал его на свою несчастную голову, он говорил это абсолютно серьёзно. Конечно, в такое невероятно сложно поверить, но Леншерр крайне ревностно относится к мутантам. Их превосходство над людьми, которое Ксавье никогда не поймёт, ведь никто не виноват в том, что он родился таковым.

Одним из нас.

      Чарльз уже не был одним из них. Он жил в своей собственной голове один уже несколько лет, и это чувство одиночества шло в такой разрез с чувством, что его бросили. Он помнил то время, когда они с Эриком встретились. Как он спас его, как хотелось изучить каждую его мысль, как мечтал разобраться в этом сложном человеке. Он помнил восхищение Леншерра его телепатией. Какой удивительной способностью он её считал. Он явно не осознавал всей картины, но с такой любовью думал про его мутацию. Ксавье был почти уверен, что Эрик любил его телепатию больше, чем его самого.

И это было больно, так невероятно больно просто от осознания.

Он не любил его.

      Магнето любил лишь его телепатию, и Леншерр любил только его телепатию, и даже чёртов Эрик любил исключительно его телепатию.       Он так не хотел просто думать об этом, чтобы отголоски этой догадки появлялись в его голове, но оно было просто неизбежно.

Ему хотелось плакать от этой мысли.

— «Одним из нас», да? — с горьким смешком повторил за металлокинетиком Чарльз и сделал глубокий вздох, делая тчетные попытки усмирить вновь нарастающее отчаяние. — Тебя, Хэнка, Логана, Рэйвен… Не меня. Я обменял свою мутацию на умение ходить, разве нет, Эрик? — Чарльз, это была часть тебя… — с тяжелым вздохом начал предложение Леншерр, но так и не сумел закончить его, перебитый Ксавье. — Нет, Эрик, не надо, — стараясь сдержать дрожь в голосе произнес Чарльз столь знакомую фразу, привычно ложащуюся на язык. — Просто не… Не ври мне. Ты когда-нибудь, хотя бы… хотя бы минуту, любил меня? — Что ты имеешь ввиду? — настороженно спросил мужчина, не совсем понимая к чему должен привести этот странный разговор.       Любил ли он Чарльза? Эрик не был уверен, что хочет отвечать на этот вопрос сам себе. Это ведь… Чарльз. Только его имя несёт в себе столько смысла, столько чувств. Нет, Эрик совсем не хотел отвечать на этот вопрос ни себе, ни Чарльзу особенно. — Я нужен был тебе только из-за моей мутации? Моей телепатии? — чувствуя как горят глаза почти шептал Ксавье, опасаясь повысить голос и сорваться на плач. — Ты бы никогда не обратил на меня внимания, будь я человеком, я был… — Это не так, — грубо перебил его мужчина, как только услышал первое предложение, хотя и сам не был уверен в своих словах. — Не ври мне! — крикнул Чарльз, сжимая в руках стакан, и Эрик заметил это лишь мельком, потому что крошечные жемчужины слез, столько времени зревшие на этих голубых глазах, наконец осмелились сорваться. — Прекрати врать мне, Эрик, я доверял тебе! Я верил, что значу для тебя нечто большее, чем просто оружие!       Леншерр проследил за испуганным и пристыженным взглядом Ксавье в сторону Логана, который, казалось, ничего не слышал сквозь свою дрёму. Потом глаза лихорадочно направились к Хэнку, слишком занятому, чтобы подслушивать их через дверь. И наконец вернулись к лицу Эрика, который сидел ошарашенный и не мог поверить в созерцаемое.       Чарльз плачет, действительно плачет. Он умудрился сохранять самообладание при оппоненте во время их первой ссоры, во время встречи в тюрьме, все время. Он мог выглядеть статно даже когда был жалким. Он требовал к себе уважение, до последних сил сдерживал свою слабость.

И вот Эрик его довёл.

      Довёл последнего человека, который был ему небезразличен и которого клялся себе защищать. Когда уверял сам себя, что его близкие больше не почувствуют боли из-за него. Леншерр привык сдерживать свои обещания, но этот раз был не одним из них. Чарльзу было больно, ему было слишком больно, эта гнойная рана, зревшая годами, наконец вскрылась. Но легче от этого не стало, лишь хуже. И Эрик сам надавил на неё. — Чарльз, я никогда не врал тебе, — спустя несколько тяжёлых секунд и чужих слез ровно произнёс Эрик, несмотря на всю растерянность внутри. — Я никогда не считал тебя просто оружием.

Эрику все же придётся ответить самому себе на вопрос.

— Я был восхищён твоей мутацией, очарован могущество твоих способностей, да, — Леншерр продолжил почти мягким голосом, бережно и неуверенно положив свою ладонь на меньшую. — Но оно не было бы таким завораживающим без тебя.       Чарльз метался между тем, чтобы отбросить и прижаться к чужой руке. Он не смел сказать что-либо, слишком обремененный собственными беззвучными рыданиями. — Я любил тебя, Чарльз, — произнёс Эрик, и эта фраза звучала почти как сон, столь нереальная и непостижимая. — Ты — все о чем я мог думать эти десять лет.