Cum amore et dolore

      Вылизанный до блеска кабинет Валери Кинботт режет глаза — кому-нибудь менее чувствительному просторное светлое помещение показалось бы отдушиной, мирским уголком, но только не той, кто до сих пор посреди ночи вскакивает и холодеет при мысли о доме для душевнобольных. Лорел провела в изоляции без малого пять лет после смерти последнего кровного родственника, брата, лишённая рассудка. Ежедневно, точно по расписанию, женщину пичкали транквилизаторами и блокираторами, притупляющими сознание. Белые стены, обитые мягкими вставками, словно наваждение, и сейчас иногда стоят перед глазами. Возвращение в родной Джерико даётся Лорел Гейтс титаническим трудом в облике нового, эмоционально стабильного человека со своим скелетом в шкафу и грузом забытых историй. Впрочем, учитель по ботанике находит свою обновлённую версию достойной того, чтобы рано или поздно получить ответы. И отомстить проклятым изгоям за смерть её семьи. Остаётся лишь внедриться в их ряды.       Лорел ненавидит белый цвет и полутона, которые олицетворяют её личную трагедию. Всякий раз она дружелюбно гримасничает, в сердцах испытывая твёрдое намерение бежать без оглядки, когда оказывается на пороге кабинета неестественно сияющей Валери Кинботт. Они говорят долго и обстоятельно — по принципу «пин-понга» вываливая друг на друга бесконечные потоки информации. Обаятельная и дружелюбная «Мисс Торнхилл», коей ей приходится притворяться, делится своими переживаниями, рассказывает об ужасах одиночества и проблемах с адаптацией в Неверморе. Женщина сводит ноги вместе от перенапряжения, кладёт обе руки на колени и сияет улыбкой — на Кинботт этот приём срабатывает ошеломляюще хорошо, психолог теряет бдительность. Её открытый, ясный взгляд и расслабленные плечи буквально вопят об этом. Лорел мысленно торжествует и невинно усмехается, рассыпаясь в благодарностях после сеанса. — Вы же понимаете, Миссис Кинботт, — вздыхает женщина, поправляя оправу своих огромных очков, что сдвинулись к переносице. — Чувствовать себя изгоем среди изгоев бывает утомительно. Я следую вашим рекомендациям и к каждому ученику подхожу индивидуально. Кажется, они в восторге от моей новой оранжереи и своих цветков. Вы правы — каждый человек — это личность. — Гордо декларирует Мэрилин и выдавливает из себя подобие улыбки. — Вы делаете прогрессивные успехи, Мэрилин. — Светлая макушка Кинботт действует на спокойную Лорел, как внешний раздражитель, но она виртуозно держится «Помогает изгоям "познать себя", открыть своё внутреннее "Я". Какая мерзость. Мерзость», — прокручивается в мыслях Торнхилл, однако она не демонстрирует ненависть столь открыто. По наставлению отца и убеждениям матери. Во имя их безвременно почивших душ. — Спасибо. — облизывает Мэрилин свои мелко дрожащие губы и начинает собираться. — Может быть, вы расскажете мне о технике гипноза? Валери вкрадчиво сужает зрачки, изучает её с профессиональной точки зрения, сохраняет молчание в ответ на такую, кажется, невинную просьбу. Щёки Мисс Торнхилл неистово горят багрянцем, женщина уже готова извиниться и шустро уйти, чтобы не выказывать подозрений, как вдруг: — Хотите попробовать? Что ж, похвально. С ее помощью мы «примирим», — неоднозначный взмах кистью. — Ваше «сознательное» с «бессознательным». — Расскажите, пожалуйста, подробнее, как проходит процедура. — Торнхилл семенит к креслу и подобострастно принимается слушать. — Я практикую два вида гипноза: классический и недирективный — А какой лучше? И в чём разница? — Не унимается преподаватель и тут же мнётся, лукаво изображая большие глаза.       От психолога из Джерико веет гармонией, внутренней силой и красотой: Валери слегка поддаётся вперед, берётся за ручку с логотипом «Cross» и размашистым почерком ставит подпись на чеке. Мэрилин несколько жеманничает, глуповато косится, словно не понимает, что происходит, и, наконец, обращает внимание на внушительную трёхзначную сумму.       Валери не паясничает, но говорит предельно понятным языком без никому не нужных формальностей: — Введение человека в состояние гипноза — это всегда дорогостоящий риск, Мисс Торнхилл. — Я понимаю, — выдает Торнхилл и соглашается на сделку. Деньги не есть проблема, когда на кону стоит расправа над изгоями и праздник торжества справедливости.

***

      Весь сентябрь у тихой, улыбающейся Мэрилин Торнхилл уходит на то, чтобы обзавестись необходимым багажом знаний, научиться отделять оболочку сознательного от бессознательного, с головой проникнуть в тонкости психологического мастерства. Она сутками напролёт пропадает в своей оранжерее, где стойкий аромат одного ростка лакового дерева приводит женщину в возбуждение — ей хочется тщательно и долго работать. Привычным маршрутом на ближайший месяц становится дорога от оранжереи с многочисленными теплицами до библиотеки Белладонны, куда, как полагают наивные ученики, всем остальным хода нет. Отчасти так, однако не для горящей местью Лорел.       О появлении загадочной, отрешённой ото всего человеческого, Уэнсдей Аддамс в стенах академии Мэрилин прознаёт задолго до Лариссы Уимс и других членов Совета — однажды Торнхилл при чтении научно-популярной литературы находит набросок рисунка, вырванный, вероятно, из альбома. В самом верхнем углу отпечатывается имя «Wednesday Addams». Мемуары, посвященные биографии великого Джозефа Крекстоуна разом отметаются в сторону, а глаза упоительно впиваются в изображение.       Следующие несколько часов Лорел Гейтс акка «Мэрилин Торнхилл» кружит около небольшого ватмана, разостланного на учительском столе так, что можно подумать, будто преподаватель вновь корпит над составлением тестов по ботанике. Её глаза лихорадочно блестят, когда женщина обнаруживает секретное пособие, датируемое 1871 годом выпуска. В нём говорится о разновидностях чудовищ, населявших Джерико со времён основания. Страницы превращаются в карусель информации, сменяя друг друга, в зависимости от скорости чтения Мэрилин. Гейтс убивает минуты, часы, дни и недели на то, чтобы затем убить виновницу её кошмаров. В голове Мисс Торнхилл постепенно, шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком, зреет план. — Всё будет хорошо. — Приговаривает охваченная идеей Мэрилин с щемящей тоской в груди, взирая на облицовку родного дома, который превратился в рассадник бактерий и мусора. Где-то под стенами насвистывают во сне бомжи, ютящиеся на крыльце. — Всё будет хорошо, — цедит она более уверенно, гладит обратную сторону кулона, в котором хранится их семейная фотография и укрепляется в собственной правоте. — Всё будет хорошо, — как мантру, повторяет Гейтс и скрывается в густой тьме, ожидая прибытия проклятой до первого колена Уэнсдей Аддамс.       Будучи девчушкой и любимицей Гейтса-старшего, Лорел ещё в детстве блистательно щелкала задачи на логику и по математике, потому ей не составило труда сопоставить неопровержимые факты. Тем вечером по возвращению в Невермор женщина долго и пронзительно смотрит на рисунок битвы Уэнсдей и Крекстоуна и преисполняется решимости и какого-то юношеского неоправданного бунтарства. Победить изгоев можно, не жалея ни себя, ни сил, и, если потребуется, она положит голову на плаху во имя единственно верной цели — уничтожение Невермора и истребление этих порочных существ. Лорел Гейтс воскресит прародителя нормисов. Восстановит порядок в обожаемом Джерико.       Взобравшись с ногами на кровать, все ещё Мэрилин Торнхилл, а не всенародная героиня Лорел Гейтс, выхватывает из секретного пособия сведения, которые помогли бы в предстоящем сражении. Ватман, испещрённый каракулями, остаётся покорно лежать на столе, книги, разбросанные то тут, то там, создают атмосферу бурной деятельности, и женщине это нравится. Она поднимается, не отвлекаясь от шелеста страниц, ласкающих слух, и бредёт с безумными глазами к ватману. Делает обширную схему и прямо-таки светится от счастья: Для одухотворения умерщвленной плоти отца нашего Великого и Справедливого Джозефа Крекстоуна необходимы: недостающие конечности (с момента погребения тело Джозефа трансформировалось), кровь потомка рода Аддамсов, дневник для каббалистических формул и чёткость в произношении слов носителя языка.       Мэрилин Торнхилл выписывает каждую из фраз, прячет пособие и принимается за осуществление плана, который кажется ей донельзя безупречным — с её новой репутацией даже самый отъявленный коп не найдет причин для ареста. Инициатива лишать жизней невинных людей не чудится Мэрилин столь жестокой, когда она вспоминает о своей великой миссии. Преподаватель вновь возвращается к чтению дневника про тварей, которыми кишит Джерико и заправляет Невермор, и вдохновляется увиденным: Хайд — идеальное оружие для совершения серии убийств, безвольное, контролируемое и беспечно-кровожадное. — Мисс Торнхилл? — На пороге топчется Энид Синклер, привлекая внимание к своей персоне. Мэрилин хмурится и спешит скрыть дневник подальше от любопытных глаз. — Да, я слушаю. — Женщина оживляется и приглашает Синклер войти, обезоруживая гостью ослепительной улыбкой. — Я принесла Вам работу по последней теме. — Да, спасибо. — Торнхилл любезно кладёт конспект Энид на свой стол и оборачивается, — Что-нибудь ещё? Девчонка отрицательно машет головой и уносится в неизвестность, а Мэрилин с громким стуком захлопывает входную дверь, чтобы ни один обитатель академии не смог потревожить её покой. — Для активации Хайда в теле человека необходимы такие критерии: ключ, открывающий поток в сознание Хайда — того, для чего он будет пробуждён, кровь и физическое насилие для контроля сил существа, и хозяин, чьим приказам Хайд станет подчиняться... — Мэрилин пробежалась указательным пальцем по выцветшей, однако плотной бумаге дневника и застыла, дополняя свои разрозненные наблюдения. Ей абсолютно точно нужна Уэнсдей Аддамс. Живая, а после — мёртвая. Ключ — Уэнсдей Аддамс; Хозяин —Лорел Гейтс; Хайд — Тайлер Галпин. Женщина победно ухмыляется, перепроверяя заметки несколько раз, и довольная отправляется в Джерико, который тонет в предрассветных сумерках. На составление задуманного у неё уходит ночь.

***

— Привет, Тайлер, мне как всегда. — женщина заявляется в заведение с неизменной улыбкой на всё лицо и Галпин тушуется.       Мэрилин присаживается за барную стойку, поправляет складки на своём комбинезоне, пробегает глазами по посетителям, примечая сидящим в углу мэра Джерико, и вновь вздыхает. Пока жужжит над ухом кофеварка, Тайлер несётся обслуживать других клиентов, учтиво внося правки в свой истрёпанный блокнот — в перерывах между постоянной беготней парень разговаривает с отцом: хмурится, ерепенится и прячется за стойкой. Снова. — Плохой день? — Торнхилл наблюдательна и хитра, поэтому, помешивая кофе ложкой, вклинивается в разговор, когда слова у Тайлера на язык не идут. — Да. Отец, в общем, он... Ладно, — Галпин упирается локтем в деревянную крышку стола и массирует виски двумя пальцами. Ни черта не помогает. Мэрилин внутренне ликует. Преподаватель всё видит и, уж тем более, знает, задирая очки повыше — так, чтоб казаться более эрудированной. Тайлер с отцом ругаются изо дня в день по разным причинам, масштабы ссор измеряются степенью крика нормиса на сына, а также печально известными приемами рукоприкладства. — Тебя интересует твоя мать, не так ли? — Сердце Тайлера одним сентябрьским днем уходит в пятки.       Лорел Гейтс тратит практически весь предыдущий год на то, чтоб изучить подноготную всех без исключения изгоев и нормисов в окрестностях Невермора, и, естественно, оказывает непосильно большую услугу отчаявшемуся Тайлеру Галпину. Делится бесценными сведениями о матери Тайлера, о которой Донован даже не заикается и вечно открещивается, как от прокажённой. Бариста сияет от радости, как недавно выпущенная монета, с жадностью впитывает историю о том, что из себя представляла женщина, давшая ему жизнь. Тайлер смотрит во все глаза, усмехается и делается пепельно-серым, когда видит строку, где значится: «Хайд». Он слышит это слово впервые, пробует его на вкус, и лицо трогает оскомина. — Тайлер, мне нужна твоя помощь. — Парень вскидывает голову, шокировано таращится на Мэрилин Торнхилл и, к несчастью для себя, не произносит слова «Нет».       Их встречи с простодушной, любознательной и жизнерадостной Мисс Торнхилл становятся для Тайлера настоящим праздником. Общение (исключительно в светской манере и на «Вы») зарождается с первых мгновений: учитель из Невермора даёт парню подсказки, просвещает в том, кто такие Хайды, сочувственно кивает своим оранжево-красным загривком, при этом неизменно всегда улыбается. Тайлер улыбается в ответ, отстраненно и с нотками вежливости, но всё же. Женщина красноречиво рассказывает о его матери так, будто они лично были знакомы, и Галпин теряется, бессовестно проваливается в пучину семейных загадок. У него на языке появляются десятки вопросов, адресованных отцу, но при встрече с ним, будь-то дом, или «Флюгер», парень трусит и запинается. — Я не знала твою маму, Тайлер. — Ласково обращается Торнхилл и протягивает к нему правую руку, чтобы скрепить пальцы рукопожатием. — Но я встречала Хайдов. Они — хорошие, просто немного...заблудшие души, которым нужен ключ, свет... — Ложь. Наглая и беспрецедентная, но Тайлер Галпин верит и глаза его отливают щенячьей преданностью, потому как нет никого более значимого в его жизни, нежели мама. — Я помогу тебе, как ты поможешь мне. — Продолжает она ворковать и тактично уводит взгляд в сторону. — Как? — Познать и принять себя, Тайлер. — Парень колеблется, оттирая заляпанную стойку грязной тряпкой.       В действительности, он нормально не спит с момента своего шестнадцатилетия, снедаемый кошмарами и душевным потрясениями. Отношения с отцом определённо дают трещину, грозящую перерасти в бездонную пропасть. Тайлер сопротивляется необузданным вспышкам агрессии, кровожадным мыслям, которые всё чаще обосновываются в его сознании, играет роль послушного подростка, бодро и ответственно выполняющего свои обязанности, каждый раз изнывая от необъяснимого желания проверить, какова на вкус и на ощупь человеческая плоть. Ему нужна помощь однозначно, но Валери Кинботт не понимает, а лишь усугубляет и без того шаткую ситуацию: в её глотку хочется вонзить когти и смотреть, как сочатся кровью артерии. — Я согласен. — Выдыхает после нескольких минут размышления Тайлер и улыбается, приободрённый тем, что сможет спокойно видеть сны и не сходить с ума.

***

      Парень обнаруживает себя на следующий день в дурацком положении: от него несёт каким-то въедливым эфиром, от которого образуется сухость во рту, прикованным якорной цепью к отверстиям в отвесной скале. Он оказывается наполовину распятым — пальцы ног отказываются шевелиться, доставляя Галпину неимоверное чувство дискомфорта. Глаза слезятся от ядовитых испарений, потому Тайлер полностью полагается на слух, тем более, что за небольшой кромкой света — отдалённого сгустка, не видно ничего. Скальные стены на ощупь шершавы местами настолько сильно, что режут кожу. Это открытие заставляет Тайлера отшатнуться назад и лопатками напороться на сталагмиты , вросшие в пещеру. — Мисс Торнхилл? — Голос с потрохами выдаёт накатившую слабость, которая, подобно нектару, растекается по телу. Он опять предпринимает попытку воззвать к совести Мэрилин Торнхилл, но разочаровывается, объятый тишиной и мраком. — Тайлер! — Вопреки сомнениям фигура учителя кляксой маячит перед лицом Галпина. Он вглядывается в её осчастливленный образ и ужасается. Женщина щебечет о каком-то ключе, готовая от радости едва ли из штанов не выпрыгнуть. — У мамочки хорошие новости. Скоро ты станешь совсем большим мальчиком.       Парень цепенеет от ужаса, глядя широко распахнутыми глазами перед собой: очертания Мэрилин размыты, однако недостаточно, чтобы не заметить, что её руки заняты. Тайлер не дышит, не произносит ни звука, не смотрит на нее, а только лишь на себя. Удивлённый тем, что плечи его и лопатки опоясаны цепями в несколько рядов, к шее пристёгнут колышек, царапающий кожу, а из одежды на нем лишь жалкое подобие брюк. Каменная поверхность скалы холодит ступни, так неистово, что Галпин подрагивает. — О чём вы? Отпустите! — Якорная цепь натягивается, не позволяя Тайлеру сдвинуться с мертвой точки, и он чувствует себя преданным. Растоптанным в грязь. Уязвимым.

***

      Академия, о которой без умолку трещат родители, встречает Уэнсдей в своей привычно-серой гамме оттенков: над остроносыми башнями проносятся грозовые тучи, из которых вот-вот польёт дождь. Девушка выходит из автомобиля нарочито медленно, словно оттягивая неизбежное. Одного взгляда оказывается достаточно, чтобы понять — ей здесь не нравится. Мортиша и Гомес плетутся сзади, с упоением в сотый раз рассказывая о своих студенческих приключениях. Уэнсдей уравновешенна и хладнокровна. — Рюкзак. — Приказным тоном бросает она и Пагсли протягивает его, во все глаза уставившись на стены Невермора. Ларч достаёт из багажного отделения ее «тревожный» чемоданчик и покорно ждёт разрешения следовать в академию. Аддамс пару минут, словно загипнотизированная, смеряет глазами место, где ей придётся отбывать наказание за огрехи (непозволительно пустяковые, она ведь никого не убила!) в прошлой школе, и вздох рвётся из девичьей груди. — Ларч, отнеси, куда скажут. Я прогуляюсь. — Но... дьяволёнок, — слышится со спины, однако вскоре какофония звуков сменяется умиротворением и ароматом хвойного леса. Уэнсдей оставляет родителей в недоумении. Восемьдесят четвёртый раз за этот год.       Извилистая, поросшая травой тропа, где виднеются проплешины из земляных комьев, приводит Уэнсдей к небольшому сарайчику. На первый взгляд, это ветхое строение, которое держится, вероятно, на «честном слове». В Аддамс загораются искорки любознательности, подпитанные жутковато-прекрасным видом этой постройки. Она пытается заглянуть в окна, обойти дом со всех сторон, но маленький рост впервые для неё становится проблемой: Уэнсдей потрясённо мотает головой в поисках опоры, поджимает губы и со всей силы тянет ручку двери на себя — сооружение издаёт скрипящий звук, звенят петли, но ничего не происходит. — Вернёмся к этому позже, — наконец, резюмирует Уэнсдей и медленно отдаляется от странного, не обжитого, но явно кому-то принадлежащего, сарая. В её голове крутятся шестерёнки.       Во дворе Невермора ни души, с деревьев срываются осенние листья и, опадая, стелятся под ноги Уэнсдей Аддамс. Девушка не выказывает должного отвращения к будущему месту учёбы — прогулка помогла слегка отрезвить мысли и привнести пусть и маленькую, но тайну. Обилие поворотов, пристроек, окон, лабиринтов начинает порядком утомлять девушку и она в сердцах даёт себе обещание никогда не показываться из комнаты, на будущее, — за исключением занятий. Роль изгоя в мире изгоев кажется Уэнсдей максимально соблазнительной. Только она, скрипка и печатная машинка в окружении склянок с ядами и научной литературой, не притянутой за уши. — Уэнсдей Аддамс? — Ее ступня замирает в десяти сантиметрах от ступеньки, девушка оборачивается на звук, не скрывая своего разочарования — кто-то нелицеприятный на вид прознал её имя. Отвратительно. — Ты заинтересована в искусстве? Аддамс стоит, как каменное изваяние, взирая на чересчур веселую даму с осуждением — её индикатор жизнерадостности не вяжется с Невермором — готическим и старинным. Незнакомка оскорбляет его своим присутствием. — Я видела тебя у мастерской Ксавье Торпа, — изрекает женщина и уверенно в несколько шагов преодолевает между ними расстояние. — Интересуешься искусством? Уэнсдей молчит и сторонится её, не отвечая на красноречивый жест рукопожатия, который как бы возвещает «Не бойся, ты можешь доверять мне». Но Уэнсдей доверяет лишь собственному прагматизму и логике. Третьего не дано. Девушка в огромных очках тушуется, прячет нервно руку в карман и продолжает свою зрительную пытку — подобное поведение Уэнсдей изматывает, убивает её нервные окончания. — В чём я действительно хороша, — отзывается Аддамс, скрещивая руки на груди. — так это в умении держать язык за зубами. Женщина пятится назад, придавленная ответом: её обескураженно-малиновое выражение лица забавляет. — Мэрилин Торнхилл. Я твой преподаватель, Уэнсдей — голос женщины становится приторно-сладким, прямо-таки елейным. — Я забуду ваше имя и вспомню по назначению на занятиях, договорились? — Аддамс устремляется ко входу в Невермор, вбегает по лестнице и потрясённо врезается в Мэрилин — та вырастает перед низкорослой ученицей, как стена. Тонкие пальцы Торнхилл надавливают на запястье Уэнсдей, глаза неотрывно наблюдают за ходом её зрачков — Аддамс непривычно моргает несколько раз подряд, глаза начинает колоть. — Уэнсдей, — её голос вихрем врывается в сознание Аддамс и Уэнсдей плавно уносится куда-то в неизвестность. Тело кажется таким податливым, безбожно жалким, разум переключается с одной мысленной нити на другую, улавливает фразы, жесты, отдельные слова. Девушка отчаянно противится инородному ощущению внутри себя — пытается сомкнуть веки, чтобы не фокусироваться на горящем взгляде без пяти минут знакомой Торнхилл, но оттого лишь больше увязает в трясине чужих слов. — Уэнсдей, иди за мной. — Тон почти приветливый, и Аддамс против воли подчиняется, переставляя ноги по велению Мэрилин. Чувства Уэнсдей Аддамс, подобно раскалённым углям, тлеют и загораются, обостряются до предела. Она выдавливает из себя несколько бессвязных словосочетаний, но язык предательски прирастает к нёбу и выходит гнусное бормотание — женщина идёт безмятежно рядом, довольная произведенным эффектом. «Я практикую два вида гипноза: классический и недирективный» — вспоминает Торнхилл и быстро исчезает с Уэнсдей Аддамс с пятиугольного дворика. Техника индивидуального гипноза срабатывает и Мэрилин кривит губы в язвительной улыбке: её план начинает исполняться.       Как и говорила Валери Кинботт, практикуя этот вид воздействия на психику, человек (жертва) обмякает, одержимый словами извне, превращается в марионетку, способную выведать самые тайные страхи, залегающие глубоко на бессознательном уровне. Природа человеческих отношений поистине удивительна и многогранна — слабое место Уэнсдей Аддамс — тактильность.       Мэрилин видела, как холодно и отчуждённо косится Уэнсдей при встрече, как выставляет руки в защитном жесте, как слегка склоняет голову, чтобы получше рассмотреть её саму, и это сыграло против новоприбывшей ученицы Невермора. Найди уязвимое место — оставайся беспристрастным — надави посильнее — воздействуй. — Заходи, милая. — Лепечет над ухом Мэрилин Торнхилл и подталкивает Уэнсдей к окаймлённому густыми зарослями гроту, который находится в низине и вдали от посторонних глаз. Аддамс бы с удовольствием облюбовала подобное местечко, но туманный шлейф в голове спутывает всё подчистую. — Направо, — командует женщина и девушка непроницаемо движется по указанному направлению. — Пришли.       Уэнсдей оглядывается, пытается зацепиться за воспоминания и видения, которыми переполнен ее мозг в последние пару месяцев, но натыкается на белый шум. Девушка отчётливо слышит его шипение в своей черепной коробке. Отвесные скалы разверзаются прямо над головой, Уэнсдей мысленно проводит параллель со склепом, настолько похожи пространства, куда ее привела Торхилл, и надеется, что краешек неба схлопнется, перекрывая тусклое свечение и поглощая всё мраком. — Не стесняйся, Уэнсдей, тебе понравится. Ты же любишь плохих мальчиков? — Мальчиков Аддамс на дух не переносит, чего только стоят их ежедневные перепалки с Пагсли, жаль, не смертельные. — Не стоит судить всех людей по себе. — Монотонно бубнит девушка, и, кажется, будто голос ей не принадлежит, низкий и загробный. Мэрилин настигает Аддамс в два прыжка немного обеспокоенная и активная в своих резких движениях, и шепчет, опять испытывая психику Уэнсдей на прочность: — Заставь его, — указательный палец зависает в воздухе, ученица Невермора пытается разглядеть в темноте хоть что-нибудь. — подчиниться. Разозли. Сломай его. Уэнсдей с непониманием топчется на месте, вбирая, как губка, все услышанные слова — они ядовито опаляют её восприятие происходящего: в момент Уэнсдей видит всё в блеклых оттенках серого, бесформенные тени, что с мольбой протягивают к ней свои клешни. Все нутро пробирает током, то ли от эмоционального переизбытка, которого у Уэнсдей априори не бывает, то ли от искусственности. Обстановка накаляется, Аддамс будто не мнётся, пригвождённая к полу и зачарованная гипнозом, а действует, как в замедленной съёмке. В её руке появляется набор ножей для метания, целый колчан с острозаточенными стрелами и электрический кабель, явно работающий. Дьявольски потрясающее, взбудораживающее ощущение, если бы мысли не переплетались, не отвлекали и не манили невесть на что и сухость во рту, такая знакомая, источающая, не была помехой. — Ты меня поняла, Уэнсдей? — Торнхилл наблюдает за ней с напускной серьезностью, метает молнии своими отвратительно большими глазами и кивком указывает в сторону. — Ты ключ, Уэнсдей Аддамс.       На небольшом каменном выступе возвышается рыжеволосый парень, озирающийся по сторонам, с очевидно бешенным взглядом. В его глазах беснуются черти, пропорционально правильные черты лица искажены смесью животного ужаса, первобытного страха и, что удивляет Уэнсдей больше всего, брезгливости и отвращения. Она могла бы отдать себя на заклание, что если бы не связывающие его по ногам и рукам путы, незнакомец выпустил бы из Мэрилин кишки.       Уэнсдей скептически оценивает его торс, весь покрытый капельками пота, мышцы, перекатывающиеся под кожей, полосы от якорных цепей и заносит удар. Шквал ударов сыплется на оголённое мужское тело, но Аддамс, по непонятным для неё причинам, не останавливается. Ножи с задержкой входят в плоть, оставляя кровоподтёки на животе и груди незнакомца. Его крик и отравленные кошмаром глаза заставляют Уэнсдей немного отойти: лезвия слишком толстые и рубят ткани, разрывают артерии некрасиво, как будто Уэнсдей свиную тушу разделывает. Более тонкие иглы безошибочно пронзают кожу, усеивают её новыми открытыми ранами, а визг незнакомца становится без малого невыносимым — вот-вот лопнут ушные перепонки. — Тайлер, малыш, порадуй мамочку. — Говорит в стороне Мэрилин, заправляя Уэнсдей, как гребанной безвольной куклой. — Ровнее, Уэнсдей.       Стрелы угадывают направление, попадая туда, где располагаются ребра. Аддамс слушает, как мозг упрямо перегоняет кровь по венам и как бешено колотится глупое сердце. Это чертовски неправильно. Вопиюще мерзко причинять боль, даже не узнав мотивов жертвы. Рука ее, держащая тонкие иглы, дрожит и инструменты бисером рассыпаются под ногами.       Новая порция криков разрезает тишину, и Уэнсдей пятится назад. Тайлер мечется, стискивает пока ещё целые пальцы в кулаки, изрыгает ругательства, кряхтит, дышит учащенно, не покидает попыток избавиться от оков и сбросить с себя руки Аддамс. Он делает рывок за рывком, раскачиваясь на цепях, как на настоящих качелях. — Давай, Тайлер. — Подначивает парня Мэрилин, притоптывая ногами от нетерпения. Уэнсдей завороженно следит за ней — внутри всё рвется на атомы и клокочет от негодования, а на лице не напрягается ни один мускул, словно всё так, как и должно быть.       Электрический кабель (каким-то чудом запитанный током) оставляет многочисленные ожоги на открытых, сочащихся кровью, ранах, и Аддамс отмечает, насколько это кровавое месиво с запахом горелого мяса — притягательно-ужасное. Оксюморон, не иначе. Она морщится, пытаясь подавить в себе желание залезть руками во внутренности и исследовать их на предмет повреждений, так как это, как минимум, не стерильно. Парень не теряет связь с реальностью, хоть его тело, как сплошной оголённый нерв, реагирует на каждое дуновение ветра. Тайлер издает рык, избегая смотреть Уэнсдей в глаза, и запрокидывает голову, будто сражаясь с внутренними демонами. Его кожа обрастает шерстью, глазные яблоки увеличиваются в размерах, там, где еще недавно красовались рыжеватые завитушки, появляются мясистые лапы с когтями, сам Тайлер трансформируется, обдав Уэнсдей облаком пыли — если бы девушка умела, то заплакала бы. — Отойди, — визжит Торнхилл, сгребая Аддамс в охапку и оттесняя собой. Девушка сглатывает и вовсю пялится на монстра, которого воссоздала лично. — Получилось!       Цепи остаются лежать у ног существа, которое зовётся Тайлером, а Уэнсдей пытается к нему дотянуться — потихоньку, сотрясая воздух подушечками пальцев. Торнхилл пресекает это, больно ударяя по руке. Глядя на перепуганного зверя, который с опаской таращится на них, Аддамс ощущает себя физически и морально истощенной. Где-то внутри отдаётся пульсацией её волнение, однако Аддамс гонит его прочь — мысли по-прежнему путаются. — Слушай, Уэнсдей, — шепчет угрожающе женщина, очнувшись от шока. — Ты забудешь всё, что здесь было. Ты не гуляла в лесу, не видела мастерскую Ксавье, не видела меня и тем более Тайлера. — Аддамс хочется исполосовать ее лицо иглами, вонзить их под ногти, вместо этого выходит смазанный кивок. Тело слабеет. Становится ватным, веки тяжелеют.

***

      Тайлер одёргивает себя, прячет боязнь за напускным безразличием, переминается с ноги на ногу, держа в руках черно-белую тряпичную куклу. Заносит руку для стука в дверь и внезапно осекается, прислушиваясь к голосам в комнате: — Верёвка. Лопата. Яма. — чеканит слова Уэнсдей Аддамс, и Тайлер непроизвольно вздрагивает. Сердце начинает свой бег с удвоенной скоростью, тошнота подступает к горлу. Верёвка оплетает запястья. Лопата дробит кости. Яма снится ему в кошмарах, когда его девочка-палач заносит руку над головой и равнодушно смотрит в глаза. Он поминутно помнит каждое движение, наполненное килогерцами боли и превращающее его в чудовище. Уэнсдей Аддамс принесла ему проклятие своим появлением в Неверморе, Уэнсдей Аддамс освободила его от мучений — с вызволением Хайда Галпину дышится легко, полной грудью. — Когда-нибудь я расскажу... — шепчет Тайлер, припадает лбом к деревянной поверхности двери и оставляет куклу под ней, как подарок на Хэллоуин. Тем временем Уэнсдей Аддамс первый день учится в Неверморе, полная решимости разобраться в здешних изгоях, клыках, мехах и монстрах.