Утро по-хайтамову

— Хайтам, поднимайся сейчас же! — Кавех кричит тому с кухни, явно не очень довольный ситуацией. На архитекторе одна только рубашка да белье. Он раздраженно сдувает с лица падающие волосы, что не держатся в хвосте, и повторяет: — Аль-Хайтам! Безусловно, Кавех и сам любит спать долго, хоть это и обусловлено его привычкой засиживаться едва ли не до самого утра. Но сегодня в академии важный день — посвящение студентов в ряды полноправных ученых. И их старшие со всех даршанов не могут не явиться. Кавех помешивает кофе в турке и параллельно раскладывает по тарелкам яичницу с беконом. С пряностями, как любит Аль-Хайтам. Сам архитектор, вообще-то, больше любит просто соленую яичницу без дополнительных приправ. Но, видят архонты, он очень любит своего соседа парня и слишком ненавидит пачкать большее количество посуды за приготовлением еды. Хоть предпочтения в еде у Кавеха и Аль-Хайтама разные до ужаса, они научились находить компромисс спустя пару недель совместного проживания. Их очередь по готовке менялась каждый день. Когда была очередь Кави, он, хоть и возмущаясь, готовил завтрак и ужин на двоих. Обед готовить надобность просто отпадала, так как оба сожителя в обеденное время находились вне дома. Или же, Хайтам был в Академии, а Кавех, работая дома над проектами, забывал о необходимости поесть. Или же, приготовив соседу завтрак, ложился снова спать. За это он, безусловно, получал по шапке от Аль-Хайтама с завидной регулярностью. Когда же была очередь секретаря готовить он первые разы, право, пытался. Потом и он, и Кавех слегли с отравлением. С того раза Хайтам просто варил кофе по утрам. И неясно как, но напитки у этого черствого батона, как говорил Кавех, получаются просто невероятно вкусными. Перед уходом из дома Хайтам оставлял на столе мору, чтобы Кавех мог поесть вне дома. Сначала было пять тысяч, но... — Хайтам, ты издеваешься!?, —Кавех возмущался, — Не тебе меня травить, так сомнительным торговцам с их странной едой? — Покупай не у сомнительных., — Отозвался просто Аль-Хайтам. — Шаурму в следующий раз будешь есть с живым хорьком. ...Пришлось вспомнить, что Кавех — существо нежное и хрупкое. И, как ни крути, организм его тоже не самый сильный. Конечно же, вопреки его способности владеть двуручным мечом, словно пером по бумаге. Так и лежали двадцать тысяч моры на столе в те дни, когда еда была целиком и полностью на Аль-Хайтаме. Но в чем молодые люди сходились полностью — вкус в напитках. Они пьют один кофе (часто на двоих, но это не столь важно) и питают теплые чувства к чаю, заваренному на листьях харра и персиков зайтун. А ещё вино. Вино обычно покупал Кавех. Когда он впервые принес его домой, Хайтам скептически посмотрел на добротную бутылку в руках архитектора, но стоило лишь открыть, разлить по бокалам и сделать пробный глоток... Да, стоило признать, вино было очень хорошим. Хайтам тогда изрёк лишь сдержанное "недурно", но архитектор знал своего соседа уже тогда хорошо. Слишком, пожалуй. Аль-Хайтам позже спросил, откуда же у его непутевого соседушки деньги на вино, на что Кавех многозначительно стрельнул своими рубиновыми глазками и ушел работать. Архитектор в тот раз совершенно справедливо, по его мнению, рассудил, что если уж Хайтам не досчитается двадцати пяти с половиной тысяч моры в кошельке, то это, уж извините, будут сугубо его проблемы. Кстати, Кавех ужасно пинается во сне, это упоминалось? В первый раз они спали вместе, когда Кави, измученный несколькими ночами работы над очередным, по его словам, гарантированно поражающим воображение шедевром, уснул лбом в кухонный стол, пока допивал -дцатую по счету кружку кофе. Хайтам, каким бы черствым батоном (да, устоялось за ним), ни был, оставить соседа так ему не позволяла — удивительно — совесть. Секретарь со всей аккуратностью, на которую был способен, поднял Кави на руки и понес в архитекторову обитель, собирая попутно все безделушки, стоящие на многочисленных — о, архонты — тумбах и полках в коридоре. Стоило бы опустить момент о том, что все эти странные вещицы и лишняя, как говорил всегда Аль-Хайтам, мебель появились там исключительно потому что архитектор спустя два дня сожительства возбухал, мол, в этой обители аскета творческой душе не место. Хайтам тогда, безусловно, предложил съехать Кавеху куда подальше подобру-поздорову, однако златовласый решил проблему со всей присущей ему оригинальностью и креативностью. Донеся ношу в спальню и уложив на кровать, Аль-Хайтам уже было хотел уйти, но холодная ладонь стиснула его предплечье, а хриплый голос прошептал лишь: "не уходи". Секретарь сначала просто сел рядом, но, услышав несколько всхлипов спящего Кави, лег рядом и обнял, поглаживая по голове. Кавех тогда, донельзя смущенный и испуганный, спихнул уснувшего соседа со своей кровати с криком "извращенец!" За это он, кстати, потом извинялся. Безусловно, в своей манере. Шикарный ужин на одного и скромная записка с просьбой о прощении. Хайтам на сие действо отреагировал просто: усмехнулся, разложил на столе приборы на вторую персону и поставил Кавеха перед фактом того, что едят они вместе. Аль-Хайтам с той поры непростительно часто стал ощущать всем своим существом, как Кавех бьется и пинается во сне и после сна. Позже в их жизни появились обращения "рухи" и "хайяти". Называли они так друг друга только наедине. Ну, или по крайней мере, старались. Никто ведь не застрахован от того, чтоб не так назвать человека по привычке, да? Шокированные лица студентов и ученых в библиотеке определенно стоили этой мелкой оплошности Кавеха. — Аль, мать твою, Хайтам! Сейчас же просы... — мешает договорить приложенный к губам палец, черт бы побрал это способность подкрадываться бесшумно. — Тшш, рухи, — голос Хайтама после сна хриплый, более глубокий чем обычно и, к ужасному стыду Кавеха, очень возбуждающий, — не кричи, молю тебя. — Пришлось бы мне кричать, если бы ты не вел себя по утрам как маленький ребенок? — Кавех хочет звучать так же раздраженно, но... Теплое тело мужчины сзади напрочь отбивает желание злиться. Аль-Хайтам целует мягко шею у самых волос. Нежно, одними лишь губами. Рукою гладит торс поверх рубашки. Невесомо, но Кавеху, что греха таить, до дрожи нравится. Второй рукой секретарь скользит по бедру снизу вверх, едва залезая тёплыми пальцами под кромку боксеров. — Хайяти, что ты удумал, — голос Кавеха едва подрагивает смущенно, и Хайтам пока, благо, не заметил румянец на ушах архитектора. — Ничего, что тебе бы не понравилось, —Хайтам целует нежную кожу крепче, распуская первый алый бутон на бледной архитекторовой коже. — Мх, прекрати,— Кавех, вне сомнений, смотрит на ласки любимого резко положительно, но только вне контекста, — Я серьезно, Хайтам, мы опоздаем. В подтверждение своих слов он вскидывает голову, кивая на настенные часы, но... — И пусть, — объявляет Хайтам, сжимая бедро любовника, — ты в самом деле хочешь пойти? Архитектор теряется на мгновение, разнеженный ласками. — Мы не можем не прийти, это же их выпускной... — И пусть, — Аль-Хайтам непреклонен. Пара секунд — и архитектор развернут в крепких руках мужчины спиной к плите. — Посмотри на меня, рухи, — секретарь смотрит с большой нежностью, — посмотри. Кавех повинуется, поднимая взгляд на младшего. Аль-Хайтам смотрит ему в глаза с секунду и целует. Нежно, но настойчиво. Запуская пальцы в совсем растрепавшийся хвост на затылке Кави, Хайтам проникает языком в рот любовника, вызывая сдержанный стон в самые губы. Крепкая рука сжимает ягодицу... Кавех отталктвает соседа от себя, красный как помидор. — Руки, извращенец! Хватит домогаться, мы опаздываем, — Кави кричит, пытаясь выпутаться из рук любовника и намеренно наступая ему на ногу, — ешь свой завтрак и приводи себя в порядок, скоро выходим! Строптивый, думается Хайтаму. Как всегда. И секретарю нравится. Он подхватывает сопротивляющееся тело под бедрами и относит к столу, прижимаясь тут же губами к пульсирующей венке на шее. — Да, самое время приняться за завтрак,— Серовласый облизнулся и всосал кожу на шее, оставляя новый засос. — Извращенец, — Кавех болтает ногами в воздухе, но совсем не так активно, чтобы любовник посчитал это сопротивлением, — тебе в пустыне скорпионы мозги выели? Или эта шавка... Генерал махаматра, м? Хайтам более не слушает, лишь спускается мокрыми поцелуями ниже, руками раздвигая полы рубашки. Зубы цепляют левый сосок, слегка оттягивают, рука тем временем находит правый, едва скручивая. Как Кавеху нравится. — Хайяти... — звучит как-то жалобно. Знак того, что всякое сопротивление прекращено. Аль-Хайтам скидывает с чужих плеч рубашку, смотря в глаза любовника с обожанием и благоговением, как смотрят на произведение искусства. И, хоть Хайтам от искусства далек, Кавех по его мнению вырезан из камня руками потрясающего мастера. Не может человек быть столь совершенным. Секретарь стягивает ленту с чужих волос, и золотые локоны струятся по плечам, как райский водопад... — Хайяти, прошу... — Кавех смотрит затуманенно, обнимает руками крепкую обнаженную мужскую спину и коротко, но чувственно целует губы соседа. — Что, рухи? — Хайтам улыбается нежно, но слегка коварно, — скажи мне, чего ты хочешь. Кавех на это наклоняется к чужому плечу и с нажимом кусает, оставляя багровый след на загорелой коже. Одна рука же со спины перемещается на пах секретаря, сжимая слегка, и Кавех показательно постанывет в чужое ухо, не скрытое привычными наушниками. — Ты сегодня демонстрируешь поразительные навыки вербального общения, Кави, — Хайтам улыбается беззлобно, поглаживая чужие бока. — Хватит быть таким душным, хайяти. Возьми меня. Сейчас же. Кавех сдвигается ближе к середине стола, отодвигаясь от любовника. Смотрит прямо в глаза, не моргая, а ноги стягивают чужие пижамные штаны. И архитектор улыбается, дьяволенок. Нога скользит по вставшему члену Аль-Хайтама, выбивая шумный выдох. Но... Кавех вскакивает со стола, бодро направляясь в сторону... В сторону. Хайтам не соображает. Совсем. — Смазка, хайяти, — по голосу архитектора слышно, что тот, кажется, в стороне спален, — неужто на сухую собрался? Две минуты. Три. Архитектору приходится выковыривать остатки терпения из боксеров, ставших подозрительно неудобными и тесными, пока он ищет смазку. Когда Кавех возвращается, Аль-Хайтам выключает конфорку, на которой стоит турка с выкипевшим едва не полностью кофе. Упс. И секретарь, завидев свое сокровище с бутыльком смазки в руках, снова подхватывает любовника и опрокидывает в нетерпении на стол. Кави шипит, но Хайтам целует его мокро и жадно, стягивая попутно чужие боксеры. Крупная рука ложится на подтекающий член, сжимая несильно, размазывая предэякулят по стволу. Второй рукой Аль-Хайтам забирает бутылек смазки из руки любовника. Приходится оторваться одновременно от губ Кавеха и его члена, что вызывает разочарованный стон. Кажется, от обоих, но молодым людям уже не разобрать... Смазка обильно льется на пальцы Хайтама, и Кавех нетерпеливо ёрзает под мужчиной, когда в него входят сразу два пальца. Кавех громко стонет. Кажется, слишком громко, но это не имеет значения прямо сейчас. Разработанный с прошлой ночи, он старается все больше насадиться на хайтамовы пальцы, но рука любовника таки ложится ему на живот, пресекая потуги горе-соседа. — Терпение, — Аль-Хайтам, кажется, издевается, хотя у самого терпения осталось совсем чуть-чуть. Пальцы внутри расходятся на манер ножниц, разрабатывая еще больше. Добавляется третий и... — Хайтааааааам, — скулит жалобно Кавех ,— войди, прошу. Я хочу твой член... Гордость архитектора снова позабыта в темном подвале с теми крохами терпения, что были у Хайтама. Пути обрублены, тормоза сорваны. У обоих. Аль-Хайтама хватает лишь на то, чтобы войти в любовника сразу по основание, не давая привыкнуть. С губ Кави срывается совершенно замученный ожиданием стон, а Хайтам лишь сдавленно выдыхает. Движения поначалу неспешные, нежные. Аль-Хайтам наклоняется к шее соседа, оставляя новые и новые метки. Одна рука придерживает хрупкую, видят архонты, почти что женскую талию Кавеха, а вторая рука ложится на грудь, лаская правый сосок. Кавех стонет совершенно развязно, отпуская, наконец, остатки спеси, покоившиеся на подкорке сознания. Ноги обвивают бедра секретаря, вжимая еще ближе в себя. — Быстрее, — Кавеха хватает только на это. И Хайтама, походу, тоже. С размеренного темпа Аль-Хайтам переходит к резкому и энергичному. Стоны от обоих слышатся все чаще и чаще. Громкие и яркие от Кави и сдавленные и приглушенные от его любовника. Пространство кухни заполняют пошлые шлепки кожи о кожу, стоны молодых людей, а еще запах. Запах пота и секса, коим, если быть предельно честными, пропитаны стены всех комнат дома. Но это... не то что бы очень тревожит их. Хайтам склоняется к Кави с поцелуем, рукой продолжая поочередно ласкать соски архитектора. Поцелуй выходит смазанным и мокрым из-за ставших совершенно беспорядочными фрикций. Хайтам ловит чужие стоны губами и, довольный, перемещает руку с груди на истекающий член любовника. От Кави слышится вскрик. — Х-хайяти... я сейчас, — с божьей помощью выдавливает из себя архитектор. — Я тоже, рухи. Толчки становятся все беспорядочнее, окончательно сбиваясь с некогда заданного темпа. Движения руки Хайтама на члене соседа все быстрее быстрее. Это сумасшествие, но это слишком хорошо. У Кави взрываются искры перед глазами и он изливается в ладонь Аль-Хайтама. А Хайтам же, выйдя из любовника, начинает энергично надрачивать себе и кончает спустя пару мгновений на живот Кавеха и стол, на котором тот лежит. Сколько времени прошло, пока любовники пытались отдышаться, точно и не скажешь. В один момент Кавех поворачивает голову, смотря на настенные часы и разочарованно изрекает: — Мы опоздали. — Не имеет значения, — смотря в том же направлении, подает голос Хайтам, — это значит, что пора вернуться в кровать. — Да, именно, — спустя с десяток секунд отвечает архитектор, слезая со стола. Смотрит на беспорядок, что они навели на кухонном столе и... — Хайтам, ну ты и животное! А Хайтам смотрит вопрошающе и улыбается так противно довольно. — Мы же там едим! И Хайтам вновь подхватывает архитектора на руки, не слушая возмущения и не обращая внимания на брыкания оного. Так и относит в свою спальню, укладывая на неубранную после сна постель свою драгоценную ношу и ложась следом. — Я тебя не прощу, — не унимается Кавех, хоть и говорит гораздо тише, боясь спугнуть прелесть тишины этой комнаты. — Верю, — Хайтам устало сгребает Кави в объятья уже, кажется, на автомате. И оба, разморенные слишком энергичным сексом, заспыют спустя пару минут. Завтрак давно остыл...