Провалы

Странник всё ещё с лёгкой подачи Нахиды ходит на лекции в Академию. И, если честно, всё ещё не понимает, зачем он, собственно, это делает? Ему всё ещё нет дела ни до студентов (с которыми, как надеялась Нахида, бывший предвестник должен был подружиться), ни до преподавателей (их разве что хочется иногда снести ветром куда-нибудь подальше. В Бездну, например), ни до самих знаний (поверьте, Странник считал себя отнюдь не глупым). Именно поэтому, собственно, Странник не понимал (и даже немного негодовал), зачем он продолжает ходить на эти лекции? Вряд ли там ему расскажут о том, как захватить весь мир, да и, если честно, учитывая провальный план по захвату, как минимум, Сумеру, все остальные идеи по порабощению Тейвата из уст мудрецов будут звучать, как очень несмешная шутка. Вряд ли Странник к ним прислушается (не то чтобы он хотел захватить мир, конечно же). В общем-то, всё ещё не понимая, что он забыл в этом пропахнувшем ненужными знаниями месте, Странник слегка раздражённо толкает двери и устремляется на выход. Просто подышать. Ему точно нужно, а то там, в Академии, так душно, что хочется шляпой своей, как сюрикенами, швыряться в каждого, кто выпендривается своими никчёмными знаниями. Он вот тоже много чего знает, но мудрецом от этого его никто не зовёт. Обидно даже как-то. И погода ещё, как назло, замечательная. Студенты прогуливаются по аллеям довольные такие, греются на солнышке, чтоб оно их подпалило, болтают, поднимая перебиваемый шелестом листьев гомон. На самом деле Странник сам не понимает, отчего вдруг так разозлился. Хочется прям плевать сарказмом и ядом во все эти счастливые рожи — раздражённо трёт ладонью лоб, торопливо спускаясь по дорожкам вниз, чтобы успеть уйти и никого не прибить просто так. От непонятно откуда взявшейся злости. Это даже удивительно: Странник, вообще-то, всегда отличался именно терпеливостью. Он злость копил долго, а вываливал её медленно и методично. Как змея, выпускал яд и ждал, наблюдая, как жертва мечется в предсмертной агонии. Такие вот вспышки гнева всегда были редкостью, но и справляться с ними было сложнее. Сейчас особенно, когда он не может просто прийти и, например, уничтожить какой-нибудь Инадзумский клан, прикрываясь ничтожной местью. Он вообще сейчас ничего уничтожить не может, а так иногда хочется. Вот просто хочется, понимаете? Такое бывает, когда долго держишь эмоции в себе и сдерживаешь собственное негодование. А негодования у Странника много. Очень. Хватило бы, чтобы накрыть им весь Тейват и залить Бездну. Если бы его негодование умело летать (чего оно, к сожалению, делать, в отличие от Странника, не умеет), то и до Селестии добралось бы, а так остаётся ему бурлить и кипеть в одном очень хрупком (только на вид) и злобном теле. Нет, ну серьёзно, на кой плесенник ему нужно слушать лекции про брачный период у тигров ришболанда? Или как правильно седлать вьючного яка? Что за бред вообще? Если в академии все лекции такие, то Странник даже не удивлён, что у мудрецов не получилось создать нового архонта и поработить Сумеру. Куда им, с такими-то знаниями? В любом случае — сворачивает в сторону выхода из города, прикрывая лицо шляпой — ещё одна такая лекция, и он не выдержит и реально кого-нибудь оседлает. Но точно не вьючного яка, а например шею одного из мудрецов с целью добраться до мозга и посмотреть, действительно ли он настолько крошечный, насколько кажется Страннику? Правда, развиться его негодующим мыслям до состояния катастрофы или даже угрозы (Академии, как минимум) не дают, и благодари Нахида того, кто спас её детище от тартального разрушения. Когда ты маленький, тебя, конечно, опасаются не так сильно, чем когда ты большой, мощный и ещё и страшный Дотторе (хотя он скорее даже уродливый, а не страшный). Но, давайте отдадим должное возможностям Странника. Когда ты маленький, юркий, а ещё злой настолько, что твоя аура распространяется далеко за пределы Сумеру, можно даже не беспокоиться, что кто-то будет путаться у тебя под ногами, пока ты очень злобно топаешь куда глаза глядят. Правда, глаза Странника сейчас никуда не глядят, но оно ещё ладно — последний встречный на выходе из города почти влетает в него, но вовремя ускользает вправо, избегая столкновения. Моргает удивлённо, глядя, как быстро и стремительно Странник летит лбом прямо в большое и массивное дерево. И — храни Селестия таких вот добрых и отзывчивых людей, без них у одного злого без пяти минут мудреца была бы на лбу большая шишка, потому что: — Осторожнее! — долетает до слуха, и Странник успевает разве что голову поднять, а потом его резко дёргают куда-то в бок. Шляпа падает с головы и тихо катится по земле куда-то в кусты, а сам Странник влетает ухом в чью-то грудь и злобно шипит то ли от боли, то ли от раздражения. Но, надо отдать должное тому герою, что спас его от столкновения с деревом, это было очень кстати. Никому не понравится ходить с шишкой на лбу, а Страннику и подавно (хоть он и не уверен, что такие шишки вообще могут появиться на его лбу). Отстраняется, взгляд поднимает, замирает. Глаза у героя красивые, красные. Даже кровавые, но отнюдь не злые, раздражённые. Наоборот, добрые, ласковые, взволнованные, у Странника от этого беспокойства снова комок нервов в груди ворчливо шевелится. Он не ребёнок, чтобы о нём так переживали! — О, — незнакомец удивлённо моргает. — Это ты. Теперь удивлённо моргает Странник. — Что? — Ты меня не помнишь? — ещё больше удивляется незнакомец. — А должен? — … Странник хмурится. Отступает на пару шагов назад. Теперь щурится, разглядывая незнакомца. Глаза красные, кровавые, как большие рубины горят, ярко выделяясь на бледном, даже как-то болезненно бледном лице, и губы, тоже яркие, красные-красные, изгибаются в нервной лёгкой, как будто даже усталой улыбке. В волосах серебристых, как будто он получил загар, но не от солнца — луны, слишком долго воруя фиалковые дыни по ночам, змеёй вьётся алая прядка, уходя куда-то к затылку и смешиваясь со светлыми прядями в слегка съехавшем набок хвостике. Он как будто медленно краски теряет, белеет весь, и вот глаза, губы да эта прядка несчастная — всё, что осталось. Если у незнакомца есть глаз бога, Странник ставит на то, что он пиро: взгляд его даже почему-то обжигает, внимательный, пристальный. И отчего-то знакомый. — Мы знакомы? Незнакомец приоткрывает рот, видимо, от удивления и даже как-то беспомощно оглядывается, будто рядом с ними есть кто-то, кто подтвердит все его следующие слова. Если таких нет, Странник вряд ли поверит, потому что: — Да, — бегло облизывает губы, перемещая ладонь на рукоять катаны — просто на всякий случай, а то уж больно у Странника взгляд бешеный. — Знакомы, — глухо повторяет. Ну, вообще, те события, когда Странник шарахался по Сумеру и помогал всем без разбору, весь такой добродетельный и беззлобный, плохо отложились в памяти. Поэтому вполне возможно, что да, знакомы. Только вот ничего он не помнит. И вряд ли хочет вспоминать. — Я ничего не помню, — спокойно пожимает плечами. Ну, провалы у него в памяти, что поделаешь? Вот именно, что ничего, поэтому на этом их диалог в принципе должен был завершиться. В плане, незнакомец должен был, возможно, тяжело вздохнуть, расстроиться и отпустить Странника с миром, тем более что последний уж точно уверен в своей невиновности. Он наслушался от Паймон, какой паинькой-заинькой был, не хотел, но наслушался. Так что может со всей уверенностью утверждать, что этого теряющего краски парня он точно ничем не обидел. Теряющий краски парень ломает все каноны и вообще играет совсем не по правилам: склоняется ближе, бросая беглый взгляд на губы Странника и удивлённо выдыхает: — Правда не помнишь? Окей. Ладно. Пара шагов назад и медленный вдох. Выдох. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Руки хаотично шарят по груди, судорожно распахивая влажное хаори. Ещё пара шагов назад. Возможно, глаза Странника сейчас вылезут за Селестию. — Ты, — спотыкается на полуслове, поднимая ошарашенный взгляд на незнакомца. — Ты… раздевал меня? Парень неоднозначно дёргает плечом. — Ну да. Ты что-то вспомнил? — вопросительно приподнимает бровь, едва уловимо улыбаясь. Нахал, о семеро, что за нахал! Ещё пара шагов назад. Воздуха в лёгких мало-мало, и к губам прижимаются чужие, влажные, мягкие. Странник почти подпирает спиной то самое злополучное дерево. В голове вопросов столько вообще никогда в жизни не было. Типа… они что, целовались? Он и этот — одаривает незнакомца сомневающимся взглядом — бесцветный? Этот бесцветный еще и раздевал его? И Странник даже не сопротивлялся? Что? Да как? Как это вообще возможно? Это получается… они… — И мы переночевали… вместе? — спрашивает осторожно так, глаза щурит угрожающе. Бесцветный парень улыбается расслабленно и глазами мерцает слишком ласково для того, чтобы называться первым встречным. — Конечно. — Ты, — тычет пальцем в грудь незнакомцу, — и я? — а потом себе. — Ну, если честно, сейчас меня уже начали одолевать сомнения, — прыскает в ладошку от смеха, пряча глаза за серебристой челкой. Правда, наткнувшись на суровый аметистовый взгляд, быстро исправляется, оставляя на лице лишь тень улыбки. — Да-да, ты и я. Странник почти озадаченно чешет голову. То есть. То-о-о е-е-е-есть. Нет, подождите, к таким откровениям он не готов. О семеро, ему нужно к Нахиде. Или в Академию. В Академии вечно на какие-то дурацкие темы лекции читают, может и на эту прочтут? А то Странник что-то совсем не знает, как себя вести, когда встречаешь своего бывшего любовника, которого ещё и не помнишь совсем. Нет, серьёзно? Они переспали? Типа прям с поцелуями? Типа он дал себя раздеть? Типа… у него были чувства? Странник недоверчиво косится на недоумевающего незнакомца. Ладно. Окей. Он хотя бы красивый. Нет, он безумно красивый. Возможно, его мать отдала душу Бездне, чтобы у неё родился такой красивый сын. Странник даже чуточку понимает себя до тех пор, пока не вспоминает, что сердца у него, собственно, нет — в груди, кстати, в этот момент что-то очень странно ёкает — так что и испытывать какие-то там чувства ко всяким незнакомцам он точно не может. Это невозможно. Злость не в счёт, это вообще, видимо, единственное, что Странник реально может испытывать. А симпатия? Тьфу, бред какой-то. — Я сам тебя поцеловал? — вдруг спрашивает, задумчиво так, поднимая аметистовый взгляд выше, к внезапно заалевшим щекам. — Или наоборот? Незнакомец хмурится. Озадаченно оглядывается. А потом тихо смеётся, пряча лицо в ладонях. — Не знаю, о чём подумал ты, — шепчет сквозь пальцы, — но никто никого не целовал. Я всего лишь сделал тебе искусственное дыхание. Чт- У Странника мир в мгновение ока переворачивается с ног на голову. В смысле не целовал? — Что? — И одежду я с тебя снял, — продолжает добивать незнакомец, — потому что ты в реку провалился, мокрое хаори туго стягивало грудь и затрудняло дыхание. Это я так, на всякий случай уточняю. — Что? — И ночевали мы вместе, потому что ты совсем ничего о себе не помнил и не знал, куда пойти. — Что? Странник глупо промаргивается и внезапно осознает, что мудрецом ему вот уж точно никогда не стать. Закрывает глаза, глубоко и терпеливо вдыхая, а потом медленно выдыхая, кажется, пар или уже сразу огонь. — А сразу ты не мог сказать?! — почти рявкает, но незнакомец даже не вздрагивает, только лишь улыбается уголком губ и смотрит так, будто к его ноге котёнок цепляется и яростно просит сосиску, никак не архонт, точнее бывший без пяти минут архонт, точнее его подобие, точнее- — Ты и не спрашивал, — а в глазах смешинки. Оборжаться просто. — Слушай, ты, — и Странник закипает. Нет, взрывается. Разрывается молниями, в два шага преодолевая разделявшее их расстояние. — Ты! — агрессивно тычет указательным пальцем в грудь бесцветному парню. — Ты… как там тебя? — Кадзуха. — Да! Кадзуха! Ты обалдел? Ты, — шумно втягивает воздух носом, чуть ли не силой заставляя себя сбавить обороты. Его вряд ли погладят по головке, если он тут им труп оставит. Не дай архонт, Нахида придумает что-то похуже лекций в Академии. — Ты обманул меня! Заставил поверить, что между нами… что мы… агрх, — раздраженно ерошит волосы, чуть ли не обиженно отворачиваясь от Кадзухи. — Послушай, — Кадзуха осторожно касается плеча Странника, призывая того повернуться лицом. — Ты же сам себе что-то надумал и в это поверил, — улыбается — сколько можно улыбаться, у него лицо не треснет? — и глядит снисходительно. — Но если тебя так волнует, что всё оказалось… не так, как ты подумал, то- Где-то сзади звучно орёт вьючный як. Кадзуха продолжает говорить, и нет, он не пытается перекричать вьючного яка. А жаль. Странник очень хотел бы узнать, что такого сказал Кадзуха перед тем, как начать так многозначительно склоняться к его лицу. Глупо моргает. Сердце в груди почему-то опасно ёкает и нет, дело вовсе не в том, что Кадзуха собирается его поцеловать. И не в том, что Кадзуха очень, ну просто очень красивый. И не в том, что страшно, точно нет, это просто. предвкушение? Странник почти закрывает глаза. — Ты в порядке? Тебе плохо? Распахивает. — Нет, — хмурится. — Уверен? — С чего ты взял? — Ты побледнел. — Я буквально кукла. У меня всегда кожа бледная. — И глаза закрыл. — А нахрена ты наклонился?! — Чтобы ты меня слышал, — Кадзуха удивлённо поднимает брови. — Орать в унисон с вьючными яками не очень хочется. Странник выдыхает сквозь сжатые губы. «Чтобы я тебя во рту у себя услышал, что ли?!» Этот… Кадзуха ещё улыбается так. Вот знаете, аж по зубам ему дать хочется, хитро, как будто понимающе, но глазами хлопает невинно, это потому что пока фонаря под ними нет, но ещё парочка таких выкрутасов, и точно появится. — Я так понимаю, ты вернул свою память? — Тебя это так сильно волнует? — Ты так и не сказал мне своего имени. — Зачем тебе моё имя? Кадзуха вдруг — совершенно, бездна его поглоти, неожиданно — склоняется и ласково так ладонью по макушке ведёт. Настолько ласково, что Странник даже не задумывается о том, что её, — ладонь — вообще-то, хорошо бы оторвать. Так, чтобы неповадно было. Только подбирается весь, хохлится как воробушек, хмурится ака туча грозовая. И стоит, терпит, посмотрите на него! — Чтобы знать, кому я посвящаю свои стихи. — Какие ещё стихи? Кадзуха смеётся и, осторожно взяв Странника за локоть, тянет в сторону города. — Потом покажу. Пойдём. — Куда? — Не знаю, ты же где-то да живёшь? — А на кой плесенник тебе со мной? — Провожу. А то вдруг опять в речку свалишься. Странник почти возмущается. Даже почти ветром сдувает этого недопоэта. А потом вдруг понимает: не хочется. Вообще даже злиться не хочется. Вот и идёт нога в ногу, снова нахохлившийся, но где-то очень глубоко в душе довольный. — Ну свалюсь и свалюсь, — закатывает глаза. — Я кукла, что мне будет? Кадзуха только головой качает да улыбается. Мол, ну да, кукла, но воды-то всё равно наглотаешься. — Так как тебя зовут? — Никак. Зови как хочешь. — Как скажешь, Урсула. — Куникудзуси. Меня зовут Куникудзуси. В ответ ему тихий смех и ласковый взгляд, а Куникудзуси — сам не понимает почему — улыбается.