Сильнее мудрецов и глупцов

Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина. © Иеремия 31:29 Мы возвращаемся из странствий, но возвращаемся не мы. © Карен Джангиров Аль-Хайтам отрывается от перевода очередного древнего свитка и устало трет глаза. Наследие Гунь Чжун и Царя Дешрета — вековая пыль на остатках великих знаний, легче просеять всю пустыню в поисках золота, чем найти в них ответ. А он надеялся, что последствия государственного переворота оставят его один на один с привычным отсутствием суеты — заполнять отчеты и читать книги, неторопливо нанизывать жемчуг дней на красную нить судьбы. Но Селестия распорядилась по-другому. Должность, которую он, не желавший почетного звания, предчувствовал призраком ощущения, тенью венца мудрости, к вечеру сдавливающего виски мигренью. Юная богиня, увидевшая сон во сне о мире, живущем в мире. Цепочка рукопожатий, драгоценные звенья, тянущиеся через все Сумеру незнакомой для аль-Хайтама вязью — языком дружбы, сложнейшим из языков. Исцеленный от запретного знания Ирминсуль, пышно расцветший белыми и бирюзовыми лепестками — цветками Каэнри’ах. Букет из них, интейватов, стоит в аляпистой вазе из дутого стекла на углу захламленного стола и который месяц раздражает сочетанием несочетаемого — аль-Хайтам и допущенный им беспорядок, в шутку купленная Кавехом на базаре стеклянная поделка и цветы мертвой страны в ней. Аль-Хайтам, поддавшись навязанной нерациональный привычке, тянется провести пальцами по нежным лепесткам, но опускает руку, так и не дотронувшись. Все началось не с зацветшего Ирминсуля и обеспокоенной этим Богини Мудрости, все началось с генерала махаматры. Тогда Сайно принес в кабинет аль-Хайтама не привычный запах пустыни — песка и раскаленного металла, но привычный запах леса — молодой листвы и влажной земли. А потом он подошел ближе и добавил сердечную ноту — нагретую солнцем шесть. — Ты решил сменить должность и заделаться лесным стражем, генерал махаматра? — приподнял брови аль-Хайтам. — Пахнешь, как Тигнари. — Тигнари убивает Ирминсуль, Хайтам, — спокойно оповестил его Сайно, и аль-Хайтам впервые не нашел слов для ответа. Его подробный рассказ не занял много времени, хотя аль-Хайтам, изменив своему расписанию, отменил все дела и приготовился слушать и слышать. Земля, очищенная от зон увядания, дала новые побеги, зашелестела высокой травой. Свежие ветви Ирминсуля окрепли, но расцвели пятилистными цветами — памятью о кровавой бойне. Скверна укрепилась корнями в Тигнари. — Как это произошло? — позже спросит аль-Хайтам Нахиду. Они будут вести бессмысленный разговор под пахлаву и бутылку мондштадтского вина, присланного Лизой на случай конца света — темное стекло, переплетение созвездий совы и павлина на этикетке. — Тигнари слишком долго вглядывался в зоны увядания, — Нахида покачает головой. — Это не смертельная рана, но рана, оставленная ожиданием смерти. Потом аль-Хайтам забудется тяжелым сном, но утро не будет мудрее вечера. Новый день не принесет ответов. Они попытаются найти их в библиотеках Сумеру и песнях ветра, блуждающего по лесам Авидьи. Они попытаются найти их в занесенных песками гробницах и пещерах пустыни. Они попытаются найти их в памяти аранар и бывшего драконом бога. Они попытаются найти способ сохранить Тигнари жизнь, сохранив жизнь в Тейвате. Они пытаются до сих пор. Из угла комнаты раздается тихий вздох, и аль-Хайтам возвращается в настоящее, отрывает взгляд от букета, который никогда не завянет. Кавех дремлет на диване, в переплетении парчовых покрывал и вышитых подушек — мешанине таких же ярких, как он, красок. У его ног высится пирамида из прочитанных книг, вместо закладок в них — цветастые перья и второпях снятые заколки. Кавех прижимает сжатую в кулак руку к груди, и аль-Хайтам знает, и аль-Хатам чувствует, как бьется его сердце. Богиня Мудрости входит в комнату ощущением тишины — малые шаги Малой властительницы Кусанали. — Я не могу, Нахида, — шепчет ей аль-Хайтам, продолжая смотреть на Кавеха. — Я все перепробовал, мы все перепробовали. Я не могу выбрать между Тигнари и Сумеру, я не имею права выбирать между одним человеком и всем Тейватом. — Временно исполняющий обязанности Великого мудреца, но говоришь, как Великий мудрец, — ласково подначивает богиня, умеющая быть человеком. — Тебе не нужно выбирать, это не твой выбор. — Нахида? — Что сильнее смерти, Хайтам? Что сильнее всего на свете? Ну же, мудрец! Ты же знаешь ответ. Аль-Хайтам вспоминает, как Сайно держит за руку Тигнари, пока тот перепрыгивает через быстрый ручей. Это ранняя весна и обещание скорого тепла и долгого счастья — лес дышит вокруг них, лес дышит вместе с ними. Аль-Хайтам вспоминает изъеденную элеазаром Дуньярзаду и Дэхью, стоящую с мечом между ней и болезнью. Аль-Хайтам вспоминает Нахиду — резной купол над храмом и городом, над мудрецами и глупцами, прохладная материнская ладонь на горячечном лбу Сумеру. Что сильнее смерти? Аль-Хайтам зажмуривается и видит смеющегося Кавеха. Кавеха, кружащего Нилу в танце. Кавеха, выбирающего персики зайтун к завтраку и перекидывающегося легкими шутками с торговцем. Кавеха, спорящего с ним, с аль-Хайтамом, к удовольствию обоих. Кавеха, отгоняющего тьму одной своей улыбкой. Ну же, Хайтам! Что сильнее всего на свете? — Любовь.