Девочка с убитой душой

      Мама... папа...       Как Ами не старалась, не могла вспомнить их лиц.       Естественно, они существовали, иначе и быть не могло. Ведь она появилась на свет абсолютно так же, как все люди.       Но что же было после ее рождения? Что?...       Нет... Нет, всё без толку! Бесполезно! Бессмысленно...       Бледной, заледеневшей рукой мисс Энан осторожно провела по такой же холодной щеке. Зачем? Просто... просто ей хотелось бы... Может, остался хоть самый малый след от материнского поцелуя?       Хоть что-то! Хоть какой-нибудь намёк! О том что она жила, что в ней текла тёплая кровь, билось сердце! Что ее ласковые руки когда-то...       Руки... Боже мой, руки!       Она глубоко задышала. Но было поздно.       Кошмары вновь поднялись из глубин.       Из тёмной бездны подсознания.       Кап-кап... Скрип-скрип... Мычание в темном углу...       Воздух такой холодный! Аж гусиной кожей весь покрываешься.       Кап-кап... Скрип-скрип... Мычание...       Медленно ворочаются чугунные лопасти вытяжного вентилятора. Где-то совсем рядом капает вода из ржавого крана.       И Рита. Бедная, бедная Рита... Она не справилась. Она лишилась рассудка уже после первой экзекуции. Теперь от нее невозможно было добиться осмысленной речи. Но ее по-прежнему, снова и снова уводят за ту зловещую, черную дверь.       А сегодня будет ее очередь. Ее, мисс Энан...       Кап-кап... Скрип-скрип...       Страшно. Как же хочется крепко прижаться к кому-нибудь... Живому, теплому... Слышать, как бьется живое сердце. Того, кто не позволит увести ее за страшную дверь. Страшно. Очень страшно. Но рядом лишь...       Кап-кап... Скрип-скрип...Мычание...       Просто закрой глаза, говорили ей другие девочки, пытаясь не плакать. Закрой глаза и думай о чем-нибудь хорошем. Красивом.       Не помогло. Не получилось.       Закрываешь глаза, и снова видишь, как с тебя сдирают всё, до последней тряпочки. Как обложенный белым налетом язык в предвкушении облизывает потрескавшиеся губы. Какая ты беззащитная, совсем нагая, словно Ева перед грехопадением. Ты закрываешь глаза — но они-то видят, ВСЕ прекрасно видят! И ей не вырваться, она в надежных тисках. Живых, разумных, ЖАЖДУЩИХ!       Дикий, издевательский хохот. Словно вокруг беснуются демоны. А она — их долгожданная жертва.       Мозолистая рука грубо, очень болезненно сжимает еще недавно оформившуюся, юную грудь...       Нет... Нет... Не надо... Не надо!       НЕ НАДО!!!

***

      Может, прошла где-то минута, прежде чем Ами поняла, что ее трясут за плечо. Так и есть. Огрубевшая рука. Высокое скуластое лицо, поросшее густой бородой. Глаз его, как всегда, не разглядишь, остается лишь гадать, что он чувствует в этот момент.       Страх? Непонимание? Или может... ему также больно, как и ей сейчас?       — Что с тобой, милая? — глухой, надтреснутый голос окончательно возвращает Ами в реальную жизнь. И только сейчас она замечает, как болят ее глаза. От соленой воды. А столешница, на которую опираются ее худенькие руки, уже блестит от влаги.       — Что случилось? — человек в шляпе повторят свой вопрос, все еще держа девочку за плечо, — Вспомнилось что-то, да?       Губы дрожат. Нет сил сказать даже простое да. Лишь слабый кивок.       И вновь слезы. Похоже, в ТОТ день она не выплакала их всех досуха. И вряд ли они закончатся когда-нибудь.       Человек в шляпе как можно осторожнее убирает руку с ее плеча. Только бы тоже не сломать, не убить окончательно. Мозолистый палец так же тихонько и осторожно касается бледного, заплаканного личика, пытаясь вытереть каждую горячую капельку.       — Ну-ну, — в хриплом голосе слышится надлом, — больше никто не причинит тебе боль. Никто не причинит... Никто...       Как же похоже... Неужели это и в самом деле, как... как...       Отец... Папа... Папочка...       Мамочка, папочка! Где же вы?! Я хочу к вам! Прошу, помогите мне! Мне сделали больно, очень больно! Вернитесь! Не бросайте меня!       А есть ли смысл в твоих слезах и мольбах? Только представь себе, а может, твоя жизнь среди монстров и искалеченных девочек было именно ИХ желанием? А? От тебя попросту из-ба-ви-лись. С глаз долой, из сердца вон. Просто ты отнюдь не желанное, любимое всем сердцем чадо, а так... что-то типа вовремя не сделанного аборта... Родилась без их одобрения, и это именно твой тяжкий и непоправимый грех.       — Нет... Нет-нет-нет!       — Ох ты, Господи! — человек в шляпе держится изо всех сил, но кажется, что и он тоже вот-вот даст волю слезам.       Сильные, пропахшие никотином руки прижимают заплаканную Ами к крепкой груди. Покачивая, как совсем еще маленькую. Тихий рокочущий звук вливается в ее уши, сквозь собственные всхлипывания.       Это просто песня. Песня только что сочиненная, без слов. Для нее одной.       Песня без слов — и тихий стук живого сердца. Сердца, которое тоже настрадалось за долгую жизнь, но не утратило сочувствия.       Не плачь, Ами. Все будет хорошо. Дай то Бог.       Успокойся. Чшшш... Слышишь?       Наверное, это самая первая в твоей жизни колыбельная.