Не убегай

Наверное, это должно было рано или поздно случиться. Не сказать, что Чонгук был таким уж пессимистом и верил, что у него в жизни всегда все идет через причинное место — скорее наоборот, о жизни не жаловался да и какой дурак бы в принципе стал? — но вот этот момент словно предсказывала сама Вселенная. На работу проспал, что за ним как бы не водится, отчего пришлось впопыхах носиться по всей квартире в поисках черного банлона да брюк потеплее и чище — на улице холод хоть и не ниже минус десяти, но ветер такой, что застывает даже мозг; потом на улице едва не улетел на повороте в мимо проходящую с пустыми ящиками аджуму и не грохнул при этом не только свои честь и достоинство, но и запасной аккумулятор для камеры, которую, на счастье, оставил в студии. Пробки посигналили даже не рассчитывать на такси и топать к метро, что Чонгук не любит всеми фибрами того, что только называют «душой». В итоге прибегает на работу в таком растрепанном и уставшем виде, словно параллельно с марафоном по зимнему Сеулу, продувающему насквозь кости, еще и умудрился подраться с местными котами да не поделить с водителем поезда план маршрута метро. День вроде только начался, а Чонгук уже откровенно заебался. А ему еще до ночи предстоит, согнувшись в три погибели, жужжать машинкой. Нет-нет, вы не подумайте! Работу свою он обожает, как обожает почти всех клиентов, с кем работает, но сегодня у него не только масштабное перекрытие на бедре (из-за чего его спина потом скажет ему «пока»), но и две немаленьких работы — одна на ребрах (мамочка, спаси) и одна почти в ночь на левое плечо, — все эскизы — шедевры, по скромному мнению Чонгука, так что и работа в обычный день была бы в радость, но только не сегодня. Впереди часов тринадцать работы в позе Горбуна из Нотр-Дам, плюс несколько десятков нулей на счете (наконец купит себе новую машинку, чтобы не маяться с проводами), три человека, с которыми раньше не работал и понятия еще не имеет, как выстроится между ними контакт, а это всегда небольшой стресс; а еще легкая головная боль, так не вовремя напомнившая о себе, очень некстати — зря он вчера лег так поздно, засидевшись с друзьями в ДБД. В общем, денек предстоит веселый — все так и намекает. И ничего, конечно, что Чонгук по сути сам во всем виноват, никто его не заставлял играть, — сам, все сам. Но как бы то ни было, к одиннадцати он все же добирается до студии, где работает с полной арендой одного места, потому что клиентов у него много, рабочих часов тоже, а выбивать из раза в раз студию у коллег — дело бессмысленное, если мастер в студии почти ночует. Не будь еще этот район таким дорогим, точно бы переехал поближе, и тогда фиг ты его выманишь до поздней ночи. Клиентка уже ждет у дверей в закрытую студию, когда Чонгук влетает на этаж, на ходу выкрикивая «Добр-утр-пять-сек», щелкает замком и громко топает внутрь, на ходу скидывая обувь и запрыгивая в кресло у ПК, загружая свой график и подключая принтеры. Верхняя одежда прячется в подсобку, обувь после убирается туда же, потому что у них в студии почти домашняя обстановка: тапочки, много растений, даже аниме на телевизоре крутится почти 24/7 (не без подачи самого Чонгука). За своими манипуляциями проходит порядка пяти минут, в которые клиентка терпеливо сидит на диване, копаясь в своем телефоне, и почти не реагирует на внешние раздражители. Это хорошо. Признаться, говорить во время сеанса Чонгук любит не сильно: это не столько отвлекает, сколько теребит его интровертно-амбивертную натуру, любящую зарыться в себя. В студии сегодня работает он один — других безумных встречать Соллаль на работе нет, что Чонгуку только на руку. Ему нравится работать в такой тишине и концентрации. Он показывает на всякий случай еще раз доработанный эскиз перекрытия клиентке, который они уже одобрили накануне, но на всякий лишним не будет, и зовет ее за собой. Девушка довольно спокойная, видно, не впервые в студии (как минимум, потому что у нее рукав в нео-японике и неудачный проект на бедре, который сегодня они будут перекрывать). С такими всегда проще — они не нервничают, знают, что их ждет, кто норм мастер, а кто — не очень. И можно не говорить без конца, отвлекая от неприятных порой ощущений, когда игла вбивается в кожу. Один комфорт. Ну да Чонгук на ее счет не переживал, — с другими вот вопросец. Как и ожидалось, под очередную серию Атаки титанов работается более чем комфортно: Чонгук сюжет знает наизусть, а клиентка благополучно отвлекается и на особо трудных местах даже не дергается, лишь чуть-чуть. На сегодня у них только контуры и самые капризные зоны, где кожа способна выкинуть что угодно, — окончательный закрас намечен на месяц позднее, чтобы если где что в трудных местах неравномерно заживет и краска ляжет не идеально — сразу можно было исправить без необходимости приходить снова. После первого человека с перерывом в прохруст всех костей идет второй, с самым трудным для мастера местом и не самым простым для клиента — ребра. Еще и болевой порог у парня оказывается до трясучки на каждом касании машинкой. Так что одним только аниме ограничиться не выходит — подключает все свои навыки коммуникации и забалтывает клиента так, что под конец тот забывает про любой дискомфорт на коже, увлекшись беседой, и уходит под самый вечер с улыбкой до ушей, получив длинный список рекомендаций по уходу (новичок, первый рисунок на коже — это всегда большая ответственность и чувство удовольствия; особенно, когда работа понравилась); в конце даже заверяет, что вернется не раз. А Чонгук что? Ему только в кайф работать с приятными людьми, хоть и вымотался он от работы на ребрах и долгого разговора (он все еще интроверто-амбиверт с недосыпом) так, что готов свалиться прямо сейчас и не просыпаться примерно сутки. С довольным мычанием отужинав самгетаном из доставки и прикусывая сонпеном (Соллаль же), перепроверяет время записи последнего на сегодня клиента и, пока есть время, немного занимает себя упражнениями, чтобы назавтра спина совсем не отказала, — нагрузка была не проще часика на силовых тренажерах. По стримингу все еще крутится Атака титанов, на которую он бросает короткие взгляды, полностью переключившись за полчаса до прихода следующего клиента, и как-то не замечает момента, когда, устало завалившись на мягкий диван, успешно на нем же и отрубается, очнувшись лишь от короткого касания его плеча чьим-то, по всей видимости, острым пальцем. Глаза продрать получается не с первого раза. Сначала один еле-еле, потом второй. Проморгаться, зажмуриться от непривычного яркого света — и только тогда, когда фокус наконец настраивается и сознание приходит, где он и перед кем вырубился, накатывает паника. И он хочет уже рваться извиняться, и даже вскакивает на ноги, чуть не завалившись обратно в неожиданном приступе косолапости, склоняется в извинении, бормоча (или, скорее, громко тараторя) извинения, потому что непрофессионально капец. И тут он слышит смешок. Ладно бы просто смешок — ну, пустили на тормозах и пустили, отлично же, его не покрывают матюками, что он, такой мудак, мало того, что не слышал звонок в домофон, и человеку пришлось ждать, пока кто другой в здании в Соллаль не откроет ему, так еще и будить его пришлось, вероятно, даже не с первого раза. Нет-нет. Дело было не в этом. Прямо в эту самую минуту, в это мгновение, пока Чонгук стоит, сгорбившись в три погибели после нескольких часов работы примерно в той же позе и еще получаса растяжки за здоровье молящих о пощаде мышц, он понимает, что смешок этот какой-то довольно знакомый. И когда он наконец вскидывает голову и встречается взглядом со своим третьим на сегодня клиентом, Чонгук понимает, что лучше бы спину у него в эту самую секунду попросту защемило. Потому что последний человек, с которым он хотел бы видеться — этот. Все такой же высокий, хоть и ростом всего на сантиметр-два выше него, широкий в плечах, но достаточно худощавый, с чуть растрепанными волнистыми волосами, очками в тонкой оправе на носу и немного лукавой улыбкой на губах. Снова выглядит как модель даже в простой одежде: распахнутом длинном пуховике до щиколоток, под которым виднеется обычная белая рубашка, заправленная в свободные брюки, и с какого-то перепуга в лоферах с подогнутыми под пятку задниками. Снова. Ключевое слово. — Ну привет, спящий красавец, — чужой низкий голос врывается в сознание одновременно с окончательным пониманием, в какой ситуации и в каком положении он до сих пор находится. Приходится немедленно выпрямиться и сжать челюсти, чтобы не сказать что-то такое, за что потом обязательно будет стыдно. Напоминает себе, что сейчас в первую очередь он — мастер, а человек перед ним — его клиент, перед которым он знатно проебался. Потому что если не напомнит, то паника захлестнет с головой и голову заполонят воспоминания, которые Чонгук гонит от себя последние месяцы. Не потому что плохие. Хорошие. И именно это является проблемой. — Прошу прощения, это было совершенно непрофессионально с моей стороны. Вы долго ждали? — Да, Чонгук, молодец, включаем мастера, выключаем затупка, идем в верном направлении. Но почему-то самовнушение не срабатывает, когда перед глазами стоит довольно осязаемый человек из прошлого, улыбается, вскинув бровь, и не кажется хоть сколько-то разозленным или хотя бы недовольным возникшей ситуацией. Чонгук бросает взгляд на часы: клиент прождал его почти полчаса, за которые не просто окончательно стемнело, но еще и снег пошел, что удивительно — в этом районе и под конец января это редкость. Парень перед ним беззлобно фыркает. Словно мелочи вообще — ждать зимой под дверью пол-мать его-часа. Стыдно становится вдвойне. И мысли все сложнее держать под контролем. Не только же полчаса зимой. Не только сейчас. Тормози, тормози, не думай. — Это мелочи, Чонгук. — О, да, он знает его имя и позволяет себе называть его фамильярно, будто старым знакомым. Еще бы. Хоть и сбивается на секунду, когда озвучивает его, улыбка дрогает, а сам он едва заметно судорожно вдыхает. Чонгук и не заметил бы, не будь он в таком напряжении и полностью обращенным во все органы чувств. Так, стоп. Клиент номер три. Двадцать второе января. Запись. Надо проверить запись. — Пока разувайтесь, снимайте верхнюю одежду, присаживайтесь. Я подойду через минуту. Он неловко смеется, боком обходя клиента, и, стараясь делать самый уверенный вид, подходит к компьютеру в надежде, что клиент записался под своим именем, а не просто ником в соцсетях. Может, прокатит притвориться, будто они не знакомы? Не прокатит, — доходит до него. Его уже назвали по имени, чему он не удивился. — Дьявол, — Чонгук чертыхается сквозь зубы, привлекая чужой насмешливый взгляд, и с психом едва не шипит себе под нос. Никакого имени, лишь ник в соцсети, через которую они и общались. Как сильно он будет выглядеть мудаком, если признается хотя бы себе, что понятия не имеет, как зовут его клиента? Особенно при том, что они знакомы, и тот свое имя называл точно. А сам Чонгук его не раз озвучивал. На крайняк можно притвориться рыбкой. Да. Как вариант. Чонгук даже помнит, при каких обстоятельствах его использовал сам, обращаясь к нему. Дьявол. В голове проносятся десятки предположений, как ему выкрутиться, но их все сильнее отодвигают другие мысли. Воспоминания. Словно картинками флешбэков мелькают фантомными образами как на старой пленке белым шум. Двадцать пятым кадром. Не хорошо. Без концентрации никакой работы не выйдет. Ну вот только Чонгуку могло так повезти, да? Мало того, что клиент знаком ему не понаслышке, так еще и тот помнит его имя, хотя в сети Чонгук его не называл ни разу, а сам он не помнит его имя от слова совсем. А уж при знании обстоятельств их, так сказать, знакомства, не помнить имя человека — вообще грубость полная. Но Чонгук убеждает себя очистить сознание и взять себя в руки — ему работать так-то надо; вдыхает раз, выдыхает, потом второй и третий подходы, берет в руки планшет и подходит ближе к… старому знакомому. Ну как так можно было — забыть имя?! На лицо сама по себе набегает широкая, немного дикая улыбка, словно Чонгуку что-то защемило, и парень напротив даже дергается, когда встречается с ним глазами. Наверное, он выглядит как маньяк из ужастиков. Не привыкать. — Есть ли какие-то дополнительные пожелания к эскизу? — не разжимая челюстей выдавливает он. Он вежливый и приветливый — все правильно, так и надо. Клиент меж тем приходит в себя, забирает планшет, пробегаясь глазами по эскизу, который они уже одобрили заранее, и протягивает обратно. Судя по отсутствию комментариев, неловко тут не одному Чонгуку. Даже улыбка уже не кажется такой искренней, а музыкальные пальцы с тройкой тонких колец мелко подрагивают. — Все идеально, — он кивает и, прочистив горло, приподнимает уголки губ. — Ты можешь не притворяться, что рад меня видеть. Все в порядке, я тоже не ожидал. Как-то само по себе дыхание выравнивается, а лицо перестает сводить от натянутой улыбки. — Прости. Я просто не думал тебя еще когда-нибудь встретить. Парень понятливо кивает и усмехается, чуть склонив голову к плечу и заглядывая в глаза. — Чисто любопытно: ты имя-то мое помнишь? Блять. Простите. В смысле, «блин» и «какая неловкая ситуация». Но врать не станет, поэтому качает головой, в извинении поджимая губы. Парень на это беззлобно усмехается и поднимается с дивана, протягивая руку в знак приветствия. Недолго думая, Чонгук отвечает, и тогда тот улыбается чуть более открыто и произносит, смягчая голос под конец: — Ким Тэхен. Будем знакомы. Снова. И если это не флешбэк стучится в голову, то Чонгук не Чонгук.

///

Было двадцать второе сентября, когда Чонгук, захватив с собой камеру, большой рюкзак и предвкушающую улыбку, сел в самолет Инчхон-Гонолулу. Минус тысяча долларов за самолет, ещё несколько тысяч за номер на шикарном курорте и плюс одна выполненная мечта. Примерно в пять лет, когда на экраны и кассеты вышел мультфильм «Лило и Стич», Чонгук впервые влюбился. Не в Лило и не в Стича, конечно, упаси его Вальхалла, — в Гавайи. Мало упомянуть, что Чонгука жмыхнуло — еще слабо сказано, — его маленькой детской мечтой помимо ручного Стича стало обязательное посещение Гавайских островов и покорение большой волны. В Пусане, где он родился и вырос, пляж, конечно, тоже был, как и волны, но точно не такие большие, чтобы можно было залететь в трубу, словно в каком-то «Лови волну!». Язык, культура, даже сладкое «Алоха» — все это дико привлекало Чонгука, поэтому, когда встал вопрос первого, полностью оплаченного самостоятельно, заграничного отпуска — в мыслях были только Гавайи. Чтобы пина-колада, серфинг, курортный роман, а можно и не один, свободная Америка, свободный Чонгук — словом, рай на Земле. Не отпуск, а мечта. Поэтому на песок Гавайских островов он влетал с улыбкой и шагом скорости бега. Хотелось побыстрее оказаться ближе к океану, вдохнуть этот воздух, перекусить наконец. В Гонолулу он должен был остановиться всего на неделю, поэтому оторваться надо было по полной. Встретить рассвет на пляже, переночевать там же; зажигать в клубах как в последний раз; научиться танцевать хулу; перепробовать все коктейли; заняться дайвингом и серфингом; насобирать ракушек на ожерелье; подняться на вулкан… Ну и еще на что только время останется. Вне границ порой слишком консервативной и серьезной Кореи, где даже ему, как тату-мастеру приходилось себя ужимать, кланяясь болванчиком и обращаясь ко многим клиентам как к богам, даже дышалось легче. Может, это стереотип. Скорее всего. Чонгуку так-то все равно, сам он дышать собирался свободно. Отель он выбрал с размахом и удачей (спасибо Сокджин-хену, ака «лучшему турагенту всея Корея»), а номер, хоть и простоват, но ему много и не надо было. Справедливости ради, ночевать он там почти не собирался — так, вещи разве что закинуть. Первым же делом при заселении он на своем ломаном английском уточнил по ценам на все ближайшие рестораны и разобрался с обменом валюты (наличка лишней не будет); узнал про разные активности, движ и веселье — в общем, чтобы на полную так на полную. Но как бы то ни было, первый день у него пролетел не очень весело: восемь часов перелета, потом путь до отеля, смена часовых поясов — все это сильно его потрепало, так что Чонгук и не заметил, как за прогулкой по пляжу с камерой наперевес и залипом на океане наступил уже вечер. И чтобы сильно свои грандиозные планы не переносить, Чонгук, обычно не любящий одинокие вечера без кого-то из друзей под боком, заглянул в бар. Его не ахти знаний английского хватило, а минус пунктик на коктейли в списке планов приятно согрел. По итогу: кусачие цены, ничего особенного во вкусе и неожиданная компания полупьяных корейцев, гогочущих над его шутками уже через двадцать минут с начала знакомства. Имена он особо не запоминал — не за чем, но внешность все-таки вышло. Низенький, что падал со стула через слово, особенно забавный — ржал конем даже когда Чонгук просто спотыкался. Веселый малый. Второй, примерно того же роста, забавно подергивал плечами, когда сдерживал смех над первым. Еще с ними было три девушки — их имена тоже как-то потерялись, но они с ними почти и не зависали, все залипали в своих телефонах да красовались перед официантами-гавайцами. Первый низенький говорил, что с ними приехало еще двое, но один где-то на пляже двадцать четыре на семь выискивал крабов, а другой просто где-то бродил — вроде, пытался дозваться океан, возомнив себя Моаной. В общем, веселая компания, так что первый вечер прошел более чем комфортно. Даже договорились еще зависнуть в баре как-нибудь без реальной цели хоть раз в будущем увидеться. Первый низенький, что прикольно, оказался его земляком. Ребята на Гавайях на тот момент были уже дня три, но должны были пробыть на островах немного больше даже самого Чонгука. (Мажоры.) Так что приходилось себе напоминать: никаких привязанностей, просто приятная компания на один единственный вечер. Ну, или отпуск, как пойдет. А то была у Чонгука дурная привычка слишком привязываться. Научен прошлым — больше на грабли не наступит, оставшись одиноким дурачком у разбитого корыта. И когда Чонгук с улыбкой падал на нерасправленную постель в первый день своего пребывания на райских островах, он и понятия еще не имел, какими будущие дни для него станут. А случится многое.

____________

Первым, что Чонгук в нем заметил, были длинные худые ноги, выглядывающие из-под широких пляжных шорт. Вторым — улыбка, придающая его немного дерзкому, благодаря темным очкам, образу не просто привлекательность, а даже сексуальность. И это, наверное, впервые, когда Чонгук, зависнув с доской для серфинга в руках, едва не открыл рот, залипнув на каком-то парне. Ну, как минимум потому, что он в принципе на парней так не имел привычку залипать. Вообще. Никогда. Он не затупок, конечно, и может оценить чужую привлекательность, если человек объективно-субъективно красив, но вот четкое осознание чужой сексуальности при более чем типично мужской внешности — редкость для него. Видимо, воздух свободы начинал действовать немного не в том направлении, о котором он думал. — Хэй! — заметив чужой взгляд на себе, парень приветливо помахал ему, продолжая улыбаться так, что Чонгук завис на чужих губах в попытке понять, что ему только что сказали. Вроде поздоровались. Ладно, хорошо. Надо кивнуть в ответ. — Алоха, — выдавил он и встряхнул головой, чтобы привести себя немного в адекват. — Я… — имя исчезло на слуху за шумом волн и криком инструктора приступать. Поэтому чтобы не казаться совсем уж невежливым, Чонгук представился в ответ. Чужое имя не так уж важно, если подумать. Просто человек в толпе. Все равно затеряются во времени как только вернутся к своим привычным жизням. Эффект попутчика или партнера на одну ночь — пообщались, разошлись. Никаких привязанностей и связей, просто некое потреблядство, граничащее с понятием свободы. Да, надо напоминать себе почаще. И ничего, что земляки. Но парень залипательный все равно. Еще и голос такой непривычный — низкий вроде баритона. Чонгук не очень в курсе, но почему-то уверен: если этот парень решит спеть Элвиса Пресли, у него, наверное, отлично получится. Он бы послушал. Как и оказалось, серфинг — настоящий кайф как не посмотри; до трубы он, конечно, не дошел бы даже за месяц тренировок, но сам процесс просто балдежный. Парень-с-сексуальной-улыбкой, судя по его громкому смеху, считал так же, и Чонгука, на самом деле, должно было смутить, почему он так много смотрит на него и вообще о нем задумывается, но он не стал. Он в отпуске. Даже от собственных мыслей и тараканов. И раз уж он решил отрываться, то почему не сделать это на полную, да? Отпуская и отпуская. От того, странным образом, но он находил себя в компании этого парня снова. И снова. Ресторан при отеле с морским меню — сказка для любителей морепродуктов, и когда к нему за столик вечером присел вновь тот же самый «секси», Чонгук даже не думал его прогонять. Почему нет? Ему всего двадцать пять, свободен и легок как ветерок по волнам — никаких обязательств, никаких лишних мыслей. Подсел к нему парень — тоже кореец, говорящий с ним на одном языке, но находящийся вне границ консервативной родины — Чонгук помашет ему ручкой и предложит выпить в ответ. А мысли, стеснение, сомнения — да к черту! Эту неделю он позволит себе все. Ну, так он себе решил. Даже странно. Назвал свое настоящее имя, но выдуманную профессию (вроде дизайнера — чтобы не совсем далеко и мог сказать что-то по теме, но и не полную правду в целях конспирации), нацепил маску без упоминания того, что вот так открыто вести себя с кем-то на отдыхе для него непривычно. Постарался откинуть все, став более уверенной и раскрепощенной версией себя, чтобы было что вспомнить, но… да. Не думал он, что из-за своего же поведения вспоминать этот отпуск ему больше не захочется. Никогда. И не потому что плохо — нет. Потому что было отлично, а он — придурок. С того дня и того ужина они виделись каждый день. Иногда случайно пересекались, иногда договаривались. Выполняли дурацкий список занятий Чонгука, пока говорили обо всем и ни о чем. Каким-то образом неделя пролетела словно один день и пытаться делать вид, будто второй человек — просто человек из одного дня, стало сложно. Когда забылись маски и образы и как-то в общение аккуратно приплелись реальные факты и реальные истории, не очень сочетающиеся с придуманной легендой своей личности, он даже заметил это не сразу. Просто слово за слово, а уже история из детства сменяет другую, имя друга сменяет другое, — потихоньку реальная личность Чонгука потеснила придуманную. И появилась правда. Тэхен. Так звали парня с сексуальной улыбкой. И если Чонгук думал, что забыл его имя, то одно напоминание — и шквал воспоминаний обрушился в его сознание. По всей видимости, мозг их как-то очень глубоко запер — иного объяснения нет, потому что, ну, Тэхена сложно забыть. Истории, жесты, голос, смех, шутки и даже в какой-то момент флирт. Так с простого общения и оценки Чонгука другого человека привлекательным они пришли к тому, что, сидя на пляже при отеле, практически дышали друг другу в губы, наклонившись слишком близко. Наверное, даже чересчур — уже не на грани, а с прямым одобрением заходить за чужие личные границы. Волны шелестели по песку, ветер играл в волосах, а звезды казались такими близкими, словно до них можно было дотянуться. Но дотягиваться Чонгук почему-то хотел только до Тэхена. Хрипло усмехающегося, заправляющего прядь волос Чонгуку за ухо, поглаживающего его по бедру, рисуя одному ему известные узоры, смотрящего пристально, вглядываясь будто в самую суть, а может, просто считывающего разрешение на дальнейшие действия. Ухоженный, яркий, — весь его образ так и кричал об уверенности в себе и знании своих плюсов и минусов, что Чонгуку всегда казалось в людях исключительно положительной чертой. Даже о своих якобы недостатках Тэхен говорил как о достоинствах, и от этого казался еще привлекательнее. Зацепило в нем не столько лицо или тело, или даже образ — его натура. Словно весь он был нескончаемым источником самой жизни, от которой ты заражался и сам. Не в плане порой извращенной формы «свободы», а именно уверенности: в себе, в настоящем, в своих действиях. Девиз «Не жалеть о сделанном и не делать того, о чем потом будешь жалеть» — точно про него. И это настолько заразило Чонгука в какой-то момент, что он и сам не понял, как решил просто… отпустить себя? Отпустить все, на самом деле. Поэтому когда в последний день Чонгука на Гавайях Тэхен, до этого уже оказывающий ему недвусмысленные знаки внимания, коснулся его губами — Чонгук не оттолкнул его. Может, воздух так повлиял, может, сам Тэхен, а может, что-то еще, но когда Тэхен сначала едва ощутимо прижался губами к его щеке, от чего сердце предательски замерло (Чонгук всегда был падок на такие трогательные жесты), прошептав ему в кожу «С первой встречи мечтал это сделать», Чонгук был готов сам притянуть его к себе для поцелуя по-нормальному. Но не успел. Только отстранившись и уже готовый уйти, Тэхен вдруг крепко сжал кулаки, глубоко вдохнул, словно перед прыжком, и, в секунду развернувшись, наконец сократил расстояние между ними, столкнув их губами. Почему-то в памяти засел привкус колы — наверное, Тэхен пил ее до их встречи на пляже. Ответил Чонгук сразу. Вот так, без сомнений отдал свой первый поцелуй с парнем именно ему. А дальше завертелась карусель, и за одним поцелуем был следующий, и следующий, и следующий. Весь день проплывал вспышками: поездка в красном кабриолете, Тэхен за рулем, чужая ладонь на бедре, остановка под какими-то пальмами, снова губы, улыбки, смешки, хриплый шепот; почти безлюдная бухта в отдалении туристических мест; подъем на вулкан, закатное солнце, оседающее пожаром на щеках, объятия со спины, шутки про «Остаться здесь навсегда»; возвращение на территорию отеля и поцелуи под звездами на берегу океана; тихие коридоры и нежелание останавливаться. Сам от себя не ожидал, но после, когда перебирал воспоминания, понял, что это было логично — Тэхен понравился ему с первой же встречи на занятиях серфингом. Его запах — кажется, лосьон для кожи с ароматом лаванды, — мягкость губ, крепкая хватка на плечах, когда он притягивал Чонгука ближе, — до мурашек. Тогда Чонгук совсем не думал, что это как-то неправильно. Знал, что впервые, предупредил даже, за что получил в поцелуй глухой стон и засос на шее с шепотом, какой Чонгук потрясающий. Но неправильным ничего из происходящего не казалось. Особенно при том, что в своем стремлении попробовать, Чонгук полностью вверил себя Тэхену. Если новый опыт, то с тем, кому можешь доверять — а уж Тэхену он почему-то всего за несколько дней доверять начал сильно. Он не помнит, как они добирались до номера Тэхена — помнит лишь руки, как кожа плавилась о кожу, губы затягивали в какой-то омут с головой и мутили сознание. Будь Тэхен сиреной — Чонгук бы не удивился. Своим безумно красивым голосом он без конца шептал ему что-то: на ухо, в шею, в ключицы; пока целовал, пока касался, трогал, водил языком, стягивал одежду и спускался ниже. Плавил сознание. Впервые Чонгук едва не кончил, даже не коснувшись себя — настолько его распалило одно лишь чужое дыхание и шепот. Даже отвечал ему что-то; правда, не помнит что. Все не было как-то быстро, хаотично или в порыве безудержной страсти — наоборот, их затопило в интимности момента. Медленные, глубокие касания языком о язык, танец по кругу, слюна, много слюны, что даже на подбородке оставалось, но Чонгуку всегда нравилась некая небрежность в сексе или прелюдии. Приятно, что Тэхен его в этом поддерживал. Штангой в языке по кончику чужого, тяжелое дыхание рот в рот и взгляд — безотрывный, темный, с затопившими радужку зрачками; глаза в глаза. Переплетая пальцы. — Садись ко мне на колени, — в какой-то момент не стало неожиданным. Слишком просто пропала одежда, смялись простыни — предмет за предметом слетели с их разгоряченных тел и оказались где-то на полу, запутавшись в одеяле, скинутом с кровати. В свете тусклой настольной лампы кожа Тэхена казалась еще более сахарной на вкус: смуглая, словно карамельная по тону — Чонгук такой еще не видел. А может и видел, просто не обращал внимания. Но на языке контрастно с образом капучино ощущалась лишь соль — от океана, где они купались вечером, самого Тэхена и того, насколько в закрытом номере жарко вдвоем. Оказаться на чужих коленях показалось странным, непривычным, но когда большие ладони сжали Чонгука за талию, подтянув выше, чтобы пахом упереться прямо в чужой — любая неловкость забылась. Это не кто-то с ним, не какой-то левый мужик. Это Тэхен. Все еще глаза в глаза, с припухшими от частых поцелуев губами, меж которых скользил язык, смачивая их слюной; руки сильные на теле Чонгука, что держали крепко, властно, но дико горячо — словно контролировали, но так, чтобы сам Чонгук от этого задыхался, наслаждаясь. Запах лавандового лосьона на коже, легкая щетина на подбородке, жар дыхания с привкусом колы и каких-то тропических сигарет — образ собирался так складно и так гармонично, что Чонгук и думать не мог ни о чем, кроме того, как ему охуенно. Прямо сейчас, на этих худых, но все еще крепких мужских коленях, сжимая широкие плечи и утыкаясь носом в тонкие ключицы, разукрашивая их укусами-метками. Почему-то казалось, что на этом теле и этой коже именно меток и не хватало для полноты картины. Настоящего шедевра рук одного Чон Чонгука. Тэхен выдыхал «Я могу?», а он только и мог, что сам направить чужие руки к своей заднице и потребовать сжать да покрепче. Тэхен предлагал обойтись взаимными ласками и лечь спать, но Чонгук так не мог. Не хотел. Если не с Тэхеном, то он уже не решится, а решиться хотелось. Не столько ради опыта, сколько из-за этого момента. Поэтому с хлопка по заднице, показавшегося даже приятно-сексуальным, Чонгук отправился в душ. Через минут десять к нему присоединился и Тэхен. И по новой: ласки языком о язык, хватка на плечах и бедрах до покраснения, никакого расстояния между — интимно, очень близко. Чонгук теряется в сознании и мыслях, что смешиваются воедино: настоящее и прошлое, чувства и желания. В ушах до сих пор стоит чужой хриплый смех и низкий голос: ни разу не манерный, а мягкий, возбуждающий. Вспышками проносятся кадры в доли секунды. Вода омывала их тела, стекала по коже и оставалась на волосах кристаллами; странно, как они вообще смогли оторваться друг от друга — словно захмелевшие, дорвавшиеся. Никогда прежде фраза «Я так хочу тебя» не казалась Чонгуку такой сексуальной. Обоюдно, без спешки, но глубоко, словно проникая под кожу — скольжение языков, чужие длинные пальцы на члене, пальцы в заднице. Ощущения странные и не очень понятные, но Тэхен его забалтывал шепотом и дыханием, погружая в какой-то транс, пока уже два пальца не толкнулись глубже, не выкрутились и не задели точку внутри, подкинувшую вверх Чонгука за задницу. Растягивал его Тэхен в коленно-локтевой, поэтому Чонгук и сам не заметил, как в один момент уже дышал часто в подушку, издавая искренние стоны, пока Тэхен над ним по-настоящему измывался: прокручивал пальцы, целовал в ягодицу, шептал своим этим безумным голосом, на что Чонгук, сам того не замечая, отвечал с запалом. Трогал его, сжимал, прокручивал вновь и водил кольцом до головки и вниз, параллельно стимулируя простату. Не удивительно, что надолго Чонгука не хватило. Забывшись в подобии дурмана, он слышал себя словно со стороны, превратившись в один оголенный нерв: стимуляция члена, стимуляция простаты, стимуляция всех его фетишей и кинков в лице одного человека и его действий — все это толкнуло его в бездну бессознательности, в которой Чонгук не успел опомниться, как уже кончил, даже не почувствовав Тэхена внутри. А хотел. Вот так честно и впервые в жизни — хотел, чтобы в его заднице побывал чужой член и трахнул его так, что он имя свое забудет. Ладно. Не чужой. После оглушающего оргазма, прийти в себя Чонгук не мог еще долго. Так долго, что почувствовал себя вновь в своем теле, когда уже лежал на спине, а над ним с теплой улыбкой возвышался Тэхен. Не злился, не обижался. Лишь поцеловал снова и сказал, что сейчас вернется. Видимо, хотел «избавиться от проблемы» в ванной, чтобы не смущать. Но у самого Чонгука планы были совершенно другие. Он, закинув ногу на чужое бедро, с силой прижал Тэхена к себе, с шипением почувствовав, как чужое возбуждение касалось его чувствительного после оргазма члена, и вынудил того буквально лечь на себя. У Тэхена красивые пропорции тела, но Чонгук все равно его крепче и сильнее, от него так не вырвешься. В прочем, Тэхену хватило одного «Останься», чтобы он тут же перестал опираться о локти, удерживая себя на весу, и лечь Чонгуку на грудь, сразу уткнувшись губами в губы. И по новой — переплетенные пальцы, одна слюна на двоих, чувство чужого члена на своем, возбуждение. Так быстро, словно Чонгук подросток, но он и не против — Тэхена все еще хочется, и попробовать так — тоже. Очень хочется. Хотелось… Первое проникновение головки в растянутые мышцы Чонгук встретил с отторжением. Хоть и горячо, что приятно, еще и Тэхен постоянно отвлекал от дискомфорта поцелуями и покусыванием сосков, но не сказать, что хорошо. Никак. Давит, плохо скользит — он это озвучил, и Тэхен добавил смазки так, что та теперь стекала на простыни и хлюпала. Но Чонгуку даже понравилось — любит же небрежность в сексе. И тогда Тэхен толкнулся вновь, но уже глубже. Стенки непривычно растягивала чужая горячая плоть, погружаясь все глубже и глубже, пока наконец не зашла полностью. Тэхен так крепко вцепился в его ладонь, переплетая их пальцы, что Чонгук даже внимания поначалу не обратил на ощущения, полностью переключившись на руки. Но потом заметил. Ох, неплохо так заметил. Тэхен большой. Длиннее Чонгука, но немного уже. Обеспокоенный взгляд глаза в глаза даже заставил улыбнуться и на пробу качнуться бедрами вперед, назад. Ощущения странные, но уже не неприятные. Непривычно, немного чуждо, но вот его вновь встретили чужие губы и первый глубокий толчок, потом второй, третий, небольшая волна, и вот на второй — Чонгук выгнулся, проглатывая вдох. Пальцы переплетал уже сам, делая движение навстречу, пока Тэхен атаковал его шею, одной рукой приобнимая за талию. Направлял, почти выходил и делал глубокий толчок до шлепка. Прямо по комку нервов, прямо по остаткам выдержки Чонгука. Первый громкий стон он издал, когда Тэхен, одновременно с очередным глубоким толчком по простате, засосал его соски так, что те, наверное, на следующий день опухнут. (Да, опухли.) Ну да и к черту. Плевать стало и на стены, и на соседей, и на то, что для Чонгука все впервые и в планах — только на один отпуск. Именно в этот момент, этот миг, когда обе руки оказались захвачены в плен руками Тэхена, а пальцы сцепились в прочный замок; когда ягодицы краснели от сильных ударов, а член подергивался самовольно при каждом толчке; когда Тэхен вновь атаковал чужую шею, оставляя на ней метки, и сам постанывал от узости и жара их близости — все это сплеталось в единый лабиринт ощущений без намека на выход. Чонгук лишь глотал стоны и собственное дыхание, выгибался и хрипел, едва ли не хныкал от стимуляции. Время растворилось, пространство исчезло, остались лишь чувства и их тела — кожа к коже. Губы к губам. До дрожи, до мурашек, до громкого стона, когда Тэхен увеличил амплитуду и ускорился. Глубокие частые толчки стали последней каплей — Чонгук выгнулся, кончая и едва не теряя сознание. Сбиваясь с ритма, рвано и глубоко, через несколько толчков за ним последовал и Тэхен, выйдя и кончив ему на живот. И сразу за этим навалился всем телом, замер в попытке отдышаться. Словно пробежали марафон — вот только любой марафон бы ощущался таким. Только когда Тэхен поднялся, чтобы принести полотенце и вытереть их, Чонгук почувствовал холод: в пальцах, которые без чужих вмиг потеряли тепло, на коже, которая без чужой словно леденела. Да даже в заднице было по ощущениям неправильно пусто, что самое странное — жил ведь до этого, а теперь едва держится, чтобы не попросить Тэхена вернуть свой член обратно. И когда этот холод достиг его сердца, больше не укрытого чужой грудной клеткой, Чонгук вспомнил, что все это была разовая акция. Курортный роман. Бурный, красивый, жаркий, но недолгий. И почему-то от этого стало так плохо, будто это не он поставил такие условия самому себе и Тэхену. И не он прилетел в отпуск, чтобы разгрузиться. Что ж. Разгрузился. Захотел нагрузку вновь. Когда Тэхен все же поднял его с постели и утянул с собой в душ, где сам же и помыл, встречая его ленивые поцелуи в шею, а после уложил на свежие простыни, Чонгук позволил себе в последний раз, на прощание, прижаться губами к чужим губам, зарылся пальцами в густые черные волосы, притягивая к себе ближе, и окутал конечностями так, как не делал никогда и ни с кем. Может, это позиция нижнего, о котором позаботились, так его разнежила, а может, это с ним сделал Тэхен, но когда утром с первыми лучами Чонгук проснулся, от осознания, что это было неповторимо, он едва позорно не заскулил. Хотел остаться, повторить, позавтракать, поцеловать, что угодно, но только не… Дьявол. …аккуратно встать с кровати, выпутавшись из чужих объятий, и бесшумно, забрав свои вещи, выскользнуть из номера. А сразу после и из чужой жизни, уже через пару часов ожидая посадку на рейс до дома. Отпуск подошел к концу. Но почему-то пластырь рвать оказалось больнее, чем зарабатывать под ним рану.

///

Сложно вернуться в настоящее, где твое прошлое лежит перед тобой, а ты водишь машинкой по линиям трансфера на его коже — там, где позволял себе касаться губами. Оба молчат, не зная о чем говорить. Одно имя подняло внутри такую бурю, что Чонгук сам не понимает, как еще может на автомате продолжать работу. Кадрами пронеслась, наверное, лучшая неделя в его жизни, каждый миг — словно кто-то снял видео с паузы и запустил перемотку, напоминая. Что было, что прожилось, что прочувствовалось, что потерялось, заперевшись за замками и пометкой «Никогда не открывать». Но всего одна встреча, голос, имя… Всего один человек — и ящик Пандоры разорвало. И накатило осознание, как он облажался. Чонгук даже сейчас прекрасно понимает, что вот так сбегать — была откровенно плохая идея. И ладно бы повод был, стыдно, например, или на трезвую голову дурман развеялся и стало неприятно от самого себя — можно еще хотя бы самому себе простить это. Но вся правда в том, что стыдно ему не было. И неприятно тоже. Да даже страшно не было, что вау — оказывается, и парень может казаться возбуждающим и доводить до громких стонов, что потом горло дерет и першит, словно после песчаной бури. На губах замирает усмешка. Ну, жарко было точно. И неприятно не было — наоборот. До сих пор пальцы поджимаются и низ живота сводит, а губы так и тянет смочить языком за мыслями о желании смочить кое-чьи чужие губы. И это любопытно — имя-то заставил себя забыть, а вот внешность, голос, детали, да даже о чем они говорили, всплывало все последующие месяцы после возвращения в Корею во снах, в моментах, напоминающих время «тогда». Словно существовали фантомами вместе с ним, вынуждая порой сбиваться с привычного хода, — потому и работать стал больше, и выходных брать меньше, и занимать все время играми или общением с друзьями. Что угодно, но ни единого напоминания. Ведь о Тэхене у него не осталось почти ничего, как и у того — о Чонгуке. Ничего кроме имени. А искать в Корее человека, зная только его имя — заведомо провальная идея. Словно иголку в стоге сена. И даже когда Чонгук ловил себя на сожалении о побеге, что не попрощался нормально, не дал контактов, как с собой связаться, — ничего исправить уже было нельзя. Как бы то ни было, так сбегать — низко. Да, между ними и было всего шесть дней солнца и единых чувств на двоих, и они продолжали оставаться знакомыми незнакомцами, закрутившими чертов «курортный роман», но вот так исчезать — незрело. Жестоко. Даже при том, что «курортные романы», как известно, обычно остаются там же, где и зародились. Даже если участники после пытаются продолжить отношения на том же уровне: вне той жизни, вне эйфории от долгожданного отдыха и некой свободы от вымотавшей рутины. Получилось бы у них с Тэхеном продолжить общение после? А вдруг бы все стало так плохо, что эта эйфория от жаркого отпуска выгорела? Машинка в руках выключается для смены картриджа. (Лишь отмазка.) Тэхен продолжает молчать, как и Чонгук, — в тишине студии слышны лишь голоса разведкорпуса из телевизора. Да и с чего он вообще взял, что Тэхен сам был хоть как-то заинтересован в продолжении их общения? Может, у него здесь уже есть любимый человек, обязанности, еще что… С другой стороны, Чонгук сам понимает, что просто себя пытается оправдать. Почему-то он уверен, что Тэхен не из тех, кто изменяет или даже кто вот так сбегает, как сделал он сам. Не просто после встречи, знакомства на один день, — целой недели постоянного общения и, наверное, самого чувственного секса в жизни Чонгука. Подло. Вместе с воспоминаниями голову заполняют сожаления, но так ему и надо. И теперь, когда бежать уже некуда, стоило признаться хотя бы себе — он скучал. Всего за неделю Тэхен стал ему близок: ладно как симпатичный ему человек — хотя бы как приятель. Друг. Хороший знакомый. Кто угодно, но не просто «на одну ночь», от которой можно так просто сбегать, как последний ублюдок. Нужно учиться на своих ошибках. Машинка остается выключенной. Кажется, Тэхен не удивляется. — Прости меня. Это слетает с губ так правильно, что Чонгук мысленно себя хвалит. Тэхен вздыхает, поворачивая к нему голову, и в его глазах Чонгук явно прослеживает грусть. Пошлет его? Признается, что Чонгук все сделал тогда правильно? Или что? — И ты меня. — Этот ответ, признаться, удивляет. Он уже хочет открыть рот, чтобы убедить Тэхена в том, что он не сделал ничего плохого, как тот взмахивает свободной рукой, намекая ничего пока не говорить. И, тяжело сглотнув, продолжает: — Я соврал тебе. Черт. Чонгук замирает. У Тэхена кто-то был, когда они?.. Или Тэхен жалеет, что они снова увиделись? Или… Кажется, по его лицу становится ясно о том потоке мыслей, что проносится в его голове, потому что Тэхен тут же машет рукой, в панике округляя глаза. — Не знаю, о чем ты подумал, но я имел в виду, что вот так свалился тебе на голову. — Чужая уверенность, так покорившая Чонгука на Гавайях, сейчас дает заметную трещину, но это, честно, не очень его сейчас трогает. — Я сказал, что не ожидал тебя увидеть. Так вот… — Тэхен делает паузу, сглатывая, но продолжает смотреть ему в глаза, — …я прекрасно знал, к кому иду. Что? — Что? — вторит мыслям он, хмурясь, и все же включает машинку. Надо закончить работу — он тут творит искусство на коже человека, которое останется с ним навсегда. Не что-то крупное, — идея, на самом деле, очень красивая: абстрактный узор из тонких линий почти в тон кожи Тэхена, от ключиц до самого локтя. Когда заживет, узор будет почти не заметен, но если присмотреться, то чужую руку словно оплетают нити, сотканные в сложный лабиринт из узелков. Красиво. Чонгуку понравилась идея сразу; теперь же, когда он знает, кому она принадлежала — нравится вдвойне. Тэхену пойдет. — Я догадался, что ты и есть тот самый Чонгук, когда наткнулся на твой профиль. И как-то… не смог себя остановить и написал. — Он тушуется, вновь отводя взгляд. Кажется сейчас таким другим, но вместе с тем знакомым, что едва не пробирает дрожь. Нельзя так. У него в руках машинка, а под пальцами карамельная кожа. — Почему просто не написал, что это ты? — спрашивает он тихо, не уверенный, что ожидает услышать. Заранее волнительно. Тэхен поджимает губы, снова смотря ему в лицо. Но Чонгук уже не отвлекается. — Не был уверен, что ты захочешь со мной говорить. Просто так ведь не сбегают, а мне, наверное, только показалось, что между нами, ну, случилось немного большее, чем просто... одна ночь. Поэтому решил прийти, чтобы ты хотя бы не смог меня просто блокнуть. Ну и услышать это лично. Что зря я пришел, — он усмехается. Чонгук поджимает губы. Он сам не знает, как поступил бы, напиши ему Тэхен и признайся, что это именно он. Он и сейчас не особо понимает свою реакцию. Немного страшно, наверное. На несколько минут воцаряется тишина, нарушаемая лишь жужжанием машинки. Последний обвод линии у локтя останавливает и его. — Надо было оставить все на Гавайях, да? — прямо спрашивает Тэхен после, и Чонгук наконец поднимает на него взгляд, глядя прямо в глаза. И примерно в этот момент он понимает окончательно, что нет. Не надо было. Но озвучить это оказывается сложно. Причин для этого несколько. Но главная — неготовность Чонгука что-либо менять. Он привык, что в жизни у него не очень много особых приключений или каких-то выделяющих его из социума деталей. Пирсинг и татуировки не в счет — это уже никого не удивляет. К тому же он сам тату-мастер, ему по должности вроде как положено. Но вот отношения — вопрос уже другой. Всю жизнь, не считая Тэхена, его никогда не привлекали представители своего пола. Гомофобом он никогда не был, его вообще не трогала чужая жизнь и взгляды, — но сам он придерживался стабильной симпатии лишь к лицам противоположного пола, на других даже не смотрел, на самом деле. Именно их считал красивыми и с ними строил любые отношения. Но, как бы парадоксально это не звучало, всего одного человека хватило, чтобы Чонгук узнал о себе и отношениях много нового. Например, что всего одного человека может хватить, чтобы лишить сна за мыслями о чужом смехе, мыслях, касаниях — чтобы снести голову напрочь. И это сделала не девушка. Это был Тэхен. Заинтересовал, притянул, покорил, возбудил, так погрузил в себя, что Чонгук до сих пор выплыть не может, кажется. И оправдания «духом свободы», признаться, звучат даже мысленно теперь так глупо, что смеяться тянет, но… Повторил бы он, допустим, их последнюю ночь? Будет ли готов? Как скоро? Однозначного ответа Чонгук дать не может. С одной стороны — было настолько хорошо, что как тут думать об отрицательном ответе? Но с другой… Все, что происходит в отпуске — остается в отпуске, и менять так кардинально свою жизнь с новыми возможностями сложно. И страшно. В его жизни его все устраивает. Полностью. Практически. Она простая, понятная, без возможных трудностей по ясным причинам. И готов ли он пустить эти новые для него чувства от другого человека в свою жизнь? А забыть и сделать вид, будто ничего не было и они не знакомы, не было в его жизни такого Тэхена? Происходящее в отпуске должно там и оставаться. Да ведь? Но Тэхен нашел его. Приехал. Сам. Сделал первый шаг и это... покоряет. Страх от возможных в будущем трудностей мешается с тоской, желанием рискнуть, крепко обнять, наконец перестать прятаться от себя же и трястись от еще не случившегося. Голова гудит, и Чонгук еле может внятно мыслить. Почему-то происходящее кажется одним из важнейших решений в жизни. Как минимум, для самого Чонгука. Именно этот миг. Этот человек. Теплый и яркий Тэхен, матерящий дельфинов и называющий их маньяками-психопатами, собирающий из найденных на береге ракушек Чонгуку браслет и оставляющий на коленях нежные поцелуи, заглядывая в глаза с нежностью, переплетающий их пальцы и рассказывающий придуманные на ходу легенды о несуществующих созвездиях. Стоит ли этот человек риска и принятия своих чувств к нему? Да о каких сомнениях может вообще идти речь?.. Вот только один взгляд на Тэхена, стоящего на выходе из студии почти одетым и уже готовым выйти в ночной Сеул, Чонгука отрезвляет. Может, он и пожалеет. Может, нет. Но если сейчас он отпустит Тэхена — пожалеет точно. — Встретишь со мной Соллаль? — громко произносит он, замирая одновременно с Тэхеном, который медленно поднимает голову и заглядывает в глаза, словно спрашивает: уверен? мне не послышалось? Поэтому Чонгук дополняет, поясняя, что имел в виду: — Я хочу встретить этот новый год с тобой. И очень не хочу, чтобы ты уходил. Тэхен склоняет голову к плечу, опуская руку с зажатой в ней сумкой. Еще не скидывая, но почти готов. — Только сейчас или?.. — спрашивает он как всегда прямо, хоть и не громко, отчего Чонгук едва сдерживает судорожный вздох. И качает головой. — Хочу чтобы ты остался. Не только сегодня. — И не сбежишь больше? — Скидывает сумку и делает шаг ближе. И дальше от выхода. Чонгук улыбается. — Не сбегу. Еще шаг. И еще. Пальто оказывается скинутым на диван, как и обувь — куда-то в угол. — Это хорошо. — Он кивает и наконец останавливается прямо перед Чонгуком, выглядя как прежде уверенно. И улыбается как может только он — почти образуя сердце одними губами. Чонгук не сдерживает глубокий вдох. Он, оказывается, дико скучал по этому. Тэхен встает вплотную и прислоняется лбом ко лбу, закрывая глаза. — Потому что ты, конечно, извини, но я тебя больше не отпущу так просто, — шепчет. — Так что даю последний шанс прогнать меня. Чонгук в ответ усмехается и кивает, проезжаясь носом по его. — Будь так добр все же не прогоняться. — Тэхен на это прикусывает губу, отстраняясь, и снова заглядывает прямо в глаза. — Что? — Расскажешь почему убежал тогда? Не сейчас, но как-нибудь? Мгновение затормозив, Чонгук кивает. Тэхен благодарно ему улыбается и обвивает плечи руками, приобнимая. Они стоят так недолгие пару минут, но даже их хватает, чтобы понять, насколько Чонгуку этого не доставало. Не объятий, нет. Тэхена. Кончики пальцев подрагивают от желания сжать чужую талию сильнее. В прочем, кажется, теперь он может? Но остался последний вопрос. — Попробуем отношения? Приземленно-внекурортные, — спрашивает он, уткнувшись Тэхену в шею, и потому не сразу замечает, как подрагивают чужие плечи. Приходится отстраниться. Над ним еще и смеются. Чонгук даже не успевает возмутиться, как его прижимают к себе вновь, и несдержанно целуют в висок, сбивая любой настрой ругаться. Совсем его в размазню превратил. — Прости, — шепчет Тэхен, словно их могут подслушать, хотя камеры Чонгук вырубил еще час назад. — Просто только ты мог предложить встречаться с тобой именно так. Чонгук фыркает, но объятия не разрывает. — Мне пока сложно называть вещи, — немного сбивается, сразу продолжая, — своими именами. Тэхен гладит его по спине и произносит неожиданно мягко. Так, что у Чонгука даже румянец проступает, а такого за ним вообще-то не водится. — Например, чтобы я стал твоим парнем? — Чонгук кивает, выдыхая. Из чужих уст это звучит неплохо. Тэхен — его. Чувствуется правильно. Стоит ли Чонгуку признаться хотя бы себе, что просто симпатией его чувства к Тэхену уже не пахнут, оставшись на том уровне еще на первом дне их знакомства? Словно перед прыжком на глубину, он делает глубокий вдох, напоминая себе, что говорит это не кому-то, а Тэхену, его Тэхену, и наконец отпускает себя. — Да, Тэ. Ты бы хотел стать моим парнем? Его вопрос встречает судорожное дыхание и крепкая хватка на плечах. Тэхен прижимается теснее и кивает. И кивает снова. А после отстраняется, продолжая удерживать его в объятиях, но так, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза, и улыбается. — Очень. Хотел еще на вулкане предложить то же, но ты казался таким взволнованным, что я подумал, время терпит. — А оно терпит? — шепчет Чонгук, замирая взглядом на чужих губах. Тэхен беззлобно фыркает. — Дотерпелось же, что мы все-таки увиделись, а ты не послал меня. Чонгук качает головой и заглядывает в глаза. — Только не тебя. На это Тэхен, не теряя улыбки, окрасившейся теплом, ничего не отвечает. Лишь переплетает их пальцы, сталкивая их лбы вместе, и выдыхает. Чонгук выдыхает тоже. Хорошо все-таки, что из них двоих Тэхен оказался смелее, потому что такие курортные романы точно не должны заканчиваться с окончанием отпуска. И у них еще будет много времени, чтобы в этом убедиться. Порой нужна всего неделя, чтобы понять, насколько человек твой. А порой не хватает и нескольких лет, чтобы другой человек стал своим. Хорошо, что они по жизни, кажется, более чем везучие и среди сотен тысяч других так случайно нашли друг друга.