Мой брат Каин

- Пошли? Джизас криво усмехается и с готовностью протягивает руку вперёд. Ему стоит больших усилий не вздрогнуть. Казалось, столько времени уже прошло, но он все равно не может привыкнуть. Джизас, умный и проницательный, все понимает и чувствует его дрожь, а потому усмешка на его израненном лице проступает все отчётливей. Он вырывает ладонь и резко выбрасывает растопыренную пятерню в воздух, по направлению к его лицу. Тощие узловатые пальцы рассекают пустоту и, поняв, что промахнулись, зло скребут по воздуху, сжимая невидимую шею. - Что, противно? Яда в голосе столько, что хоть сцеживай. - Смотри, я сказал. Иначе зачем тебе глаза? Он покорно всматривается в такую знакомую ладонь. Длинные, суставчатые пальцы, краснеющие полосами ссадин и заусенцев, обломанные, почерневшие ногти, перебитые костяшки, и, как вишенка на торте, - вздутый алый шрам от гвоздя в центре ладони, жуткий, с шелушащейся по краям темной кожей - тело так и не смогло залечить страшную рану. Шрамы его не пугали. Он уже привык. Но вот к образу кричащего Джизаса в своей голове, от боли в выжженных солнцем глазах судорожно сдирающего кожу на ладонях, он привыкнуть не мог. Как и к запаху паленой плоти, теперь преследующего его всюду.

***

Такова была сделка. И их наказание. В чем конкретно была вина Джизаса, он не знал, но в тот самый момент, когда ему пришлось собственными руками рыть рыхлую землю, ломая ногти и навсегда окрашивая их в чёрный, когда он снимал полубессознательного сына Бога с креста, горящего от жара и загноившихся ран, когда он брел, спотыкаясь, босиком по горящей пустыне, неся тело бредившего Джизаса на спине, когда над ними смеялся каждый пролетающий стервятник - так они были похожи на мертвецов, ему в голову скользким червяком проникла Его воля. Как тогда. Они выживут - и в этом будет их проклятье. На каждый яд найдётся противоядие. На каждый удар меча, разрыв плоти, падение со скалы тело возьмёт своё, построит новый каркас из обломков костей, нарастит мышцы и восстановит органы. За что Ты так с ним? - прошептал он, едва не теряя сознание от усталости и тяжести в спине, - это же Твой сын. Он поступил так, как Ты и хотел. Мозг тотчас пронзило вспышкой алой боли. Застонав, он рухнул на песок, и человек за его спиной безвольно упал вместе с ним. Потому что он сломался, - голос, полный холодной ярости, насквозь прошил позвоночник, - он должен был стать идеалом. А стал человеком. Такой сын, - мышцы скрутило огнём, он закричал, но последние слова прозвучали в голове все так же ясно, - мне не нужен.

***

- Чего замолк? - обжег уши такой же пугающе холодный голос. - Передумал идти? - В таком случае прощай. Ты мне больше не нужен. Он встрепенулся. - Постой! - вырвалось неумышленно, сорвалось просяще с языка и повисло между ними. Джизас медленно обернулся. На пустом, полумертвом лице расползлась ядовитая усмешка, привычная, будто она всегда там и была, единственная ещё работающая мышца. Прозрачные глаза, казалось, смотрели прямо в душу, ломая и выкручивая все его существо. Он вздрогнул. - Я с тобой. - Мне не нужны твои извинения. Как и тебе - мое прощение. Очень нужны, хотел он горячо возразить, но вовремя прикусил язык. - Я просто хочу быть рядом. Это почти честно. Это так правильно, так по-человечески - быть честными. Раньше Джизас оценил бы такой шаг с его стороны. Сейчас Джизас скалится и сплевывает на песок: - Тогда дай мне руку. Он осторожно дотрагивается до него, и Джизас тут же переплетает их пальцы, зло и больно, впиваясь ногтями в чужую ладонь. Это так по-человечески - скрывать уязвлённую гордость. Только все должно было быть наоборот, с тоской думает он, мягко уводя их прочь из пустыни. Ему никогда не стать Джизасом, тем Джизасом, которого больше не будет. А Джизас никогда не станет им. Он надеется. - Как же я рад, что больше никогда не увижу песка. Он изумленно оборачивается и натыкается на оскал, ядовитый, злой и больной. - Как и ваши самодовольные рожи. Особенно твою, - и заходится в каркающем звуке, отдаленно напоминающем смех. Он позволяет призраку улыбки поселиться в уголках рта. Оглаживает сбитые костяшки, чувствуя незнакомое тепло, когда Джизас сжимает его пальцы ещё сильнее. Он обернёт проклятье в их сторону. Сделает все, воскресит в памяти почти стершиеся черты и будет рядом - чтобы однажды, через много лет, услышать настоящий смех Джизаса первым.

***

- Охуенно сидим, парни, - осклабился Джизас, растёкшись по своей половине дивана, казалось, не замечая повисшей в воздухе неловкости. Джудас вытер вспотевшие ладони о колени и неловко кашлянул, призывая всех присутствующих воздержаться от комментариев, но это, как всегда, было лишнее. Сгрудившиеся в небольшой гостиной люди, казалось, не услышали его и продолжали смотреть в пол, стараясь держаться от них как можно дальше. Джизас же кашель услышал и воспринял на свой счёт. - Ой, простите, и дама, - он кончиком пальца подцепил тёмную ткань повязки, и, развернувшись корпусом в сторону единственного кресла в их гостиной, насмешливо подмигнул Мэри. Подернутые белой пеленой глаза ничего не выражали, но все, кто знал Джизаса достаточно долго, могли прочесть насмешку в его позе, изгибе рта и приподнятых бровях. Мэри же глаз не подняла, продолжая смотреть в пол, и только ее открытые плечи, дёрнувшиеся, будто от холода, выдали нервозную неловкость. - Мы так и будем сидеть, как на ебаной встрече выпускников? - лениво протянул Джизас. Он начинал злиться. - Какая это у нас уже по счету? Тысячная? Двухтысячная? - Джизас откровенно издевался, но тишина, повисшая после его слов, все так же продолжала давить на уши. У Джудаса начала кружиться голова. - Даже не спросите, как я? - Джизас с хрустом потянулся, - целый год не виделись, соскучились все по мне ужасно, места себе не находили. - К-как ты, Джизас? - неуверенно произнёс чей-то голос и тут же осекся, а Джудас мысленно застонал. Первое правило их ежегодных встреч: никогда не отвечай на провокации Джизаса. Правило номер два: никогда не нарушай правило один. Казалось бы, проще некуда. Но почти каждый год находился идиот, который самонадеянно считал, что на этот раз Джизас не будет. Джудас повернул голову и увидел усмешку, играющую на тонких губах, чуть наклонённый корпус в сторону источника звука, пальцы, отбивавшие хаотичный ритм на подлокотнике, и обреченно осознал: Джизас будет. - Охуенно! - Джизас расплылся в клыкастой ухмылке и в нетерпении подпрыгнул на диване. Воздух в комнате стал настолько плотным, что Джудасу стало трудно дышать. Он закашлялся, стараясь не привлекать к себе внимания, но в тишине комнаты это было невозможно. Джизас радостно повернулся к нему. - Вон, на ноготочки с Джудасом ходим по средам, - произнёс он вглубь комнаты, сияя своим любимым оскалом и, резко пододвинувшись ближе, схватил Джудаса за руку и больно дернул вверх. - Думаем вот, какой цвет ебнуть в следующий раз, - чужие ногти больно впивались в ладонь, в голове звенело от непрошеной фантомной боли в руке и в шее. К горлу подкатила тошнота, а все звуки стянулись в одну точку, белым шумом где-то на периферии сознания. Ему срочно нужно было на свежий воздух. Наверное, так себя чувствовала рыба, по глупости выпрыгнувшая из воды. Джудас чувствовал себя гребанной рыбой последние полторы тысячи лет. - Ты ведь согласен, Джу? - опасно прозвенело над ухом, и тот дернулся, как по щелчку приходя в себя. Воздух вокруг них опасно потемнел. Страх накатывал на злость, волны становились все выше, в нос ударил запах грома и цунами. - Да. Да, конечно, ты прав, - хрипло ответил он, не желая вникать в суть вопроса. Не сейчас. Пожалуйста, оставьте их в покое. Пожалуйста, оставьте его в покое. Джизас закашлялся и замолчал. Джудас с наслаждением вдохнул соленый воздух. Буря успокаивалась. Медленно, неуверенно они показались их своих убежищ, подняли головы и синхронно уставились на Джудаса одинаково удивлённым взглядом марионеток. Тишина впервые зазвучала спокойно. - Давайте закончим на сегодня.