Я слышу тебя

      Запись не останавливали. Пятый всё слушал и слушал, а внутри его естество содрогалось в мучительных конвульсиях. Каждый её всхлип, каждый болезненный вздох, каждая чёрная слезинка. Всё это ощущалось разрядами тока по оголенным нервам. Даже пытки Шепарда в этот момент казались лёгкими тычками.

Виноват

      Она согласна была уснуть и не проснуться. Она была готова умереть, лишь бы он, этот придурок, выжил. Ужасно. Как и то, что в одном случайно брошенном недовольном взгляде она увидела отвращение. Да, Пятому было тошно на неё такую смотреть, потому что эти шрамы, ожоги, боль и усталость в посеревших глазах, инвалидное кресло и ампутированный палец орали об одном:

ЭТО ТВОЯ ВИНА!

      Чувства сжирали. Словно ложкой черпали из него здравомыслие. Он так хотел сбежать от всего этого, что начал делать это буквально. Уже который месяц они обитали в раздельных комнатах, он ел по ночам, потому что не хотел с ней сталкивать и из-за того, не мог нормально спать в это время — её образ постоянно мелькал в искрах огня и облаках кислотного дыма. Он самоуничтожался изнутри... По ещё одной причине.       — Мистер Номер Пять. — Почему-то голос теоретика зазвучал так громко, словно они находились в пустом зале одни. Как на суде. — Вы умеете перемещаться в прошлое, но что же вас остановило от использования способности? Вы же могли ее спасти. Или же есть что-то другое, что вы хотели бы изменить?       Надавили на больное.       — Я хотел бы изменить многое. И я бы изменил, если бы не это...       Пятый аккуратно сжал здоровую руку в кулак. Медленно и постепенно его ладонь покрывалась рябью голубого свечения. Пытался сконцентрироваться. Раньше он думал, что пособность раз и навсегда его покинула, ещё в давнее Рождество. Но на деле его сила затихла, чтобы обратиться в самое настоящее проклятье. Кожа, покрытая светом начала стареть, а в тёмных густых волосах стало на несколько седых прядей больше.       — Ощущения, будто грудную клетку разорвать пытаются... — Номер Пять усмехнулся и устало откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. Его улыбка пугала своей обыденностью и обречённостью, как и в миг потемневшая повязка на глазу, под которой тонкой струйкой потекла кровь. — Но если бы мог, то обязательно её спас. Хотя, думаю, она бы не оценила такой моей жертвы.